— Горькая у тебя работа, мать.
— Горькая… Проклятая она! Вы только и знаете господ гневить, а мне ваши спины выхаживай.
— У тебя травы хорошие, мать.
— Хорошие-то хорошие, да не всем помогают. Кто еще молодой да растет, так у того быстро заживает. А брату Силамикеля ничего не помогло. Сколько я этих окровавленных спин за свой век перевидала… Старый Брюммер, три старосты, еще один управитель и теперь этот эстонец. Господа меняются, а спины ваши все такие же остаются, и мне при них оставаться. Они-то, господа эти, для меня все чужие, как волки из дремучего леса. Но теперь вот молодой домой едет. Хоть бы помереть мне этой ночью. Чтоб глаза мои не видали, как вас будет пороть тот, кого я своей грудью выкормила! На своих руках вынянчила я волчонка, который ваше тело рвать будет…
— Ты думаешь, молодой такой же?
— А ты думаешь, нет? Еще почище: молодой всегда безжалостней старого.
— Пришла пора кончить с этим адом, все равно, жив останусь или нет! Отца моего они искалечили. Брат в чужих людях живет. Сам по лесу шатаюсь, точно богом проклятый душегубец. Разве так можно все это оставить?
— Можно, сынок, можно. Одной злобой да гневом без силы ты ничего не добьешься. Ну-ка, вырви у зверей свою Майю, свою голубку. Ну что, можешь?
Кузнец застонал и отпустил руку старушки,
— Может, ты можешь, мать? Ты такая мудрая, молодому барину ты все равно что мать родная.
— Молодой барин приедет только в воскресенье вечером, тогда их уже обвенчают. Майя для меня дороже родной дочери, что могла, я все сделала. Лаукову ругала, Тениса лаяла. А тот только облизывает свою пухлую рожу, как об этаком лакомом кусочке подумает. На колени перед эстонцем падала — да ведь это камень, а не человек. Знаешь, кем была для него Лаукова, да и теперь, поди, кто знает, — Грета это только так. Что Лаукова надумает, то по ее будет. И расчет у нее простой. Когда Тенис уйдет, усадьба одному Тедису достанется — а то как же, чтобы эстонцев сын был испольщиком! А Анна с ней заодно: если такого пентюха взять в дом, так хозяйкой весь век она будет — ногами потопчут нашу Майю. А Бриедис — разве ты сам не знаешь, какой он! Через соломинку не переступит, если барин не велит.
— Дане могу я с тем смириться! Я ее в лес уведу.
— В лес она с тобой не пойдет, на это ты лучше не надейся. Она же боязливая, что козочка, в чужой дом одна с неохотой зайдет.
— Тогда я ее, тогда я ее лучше своими руками… А этим зверям не отдам!
Он выкрикнул это так, словно разума лишился. Лавиза вздохнула.
— Может, так-то оно и лучше бы… Только что зря говорить, сынок, что понапрасну языком молоть. Холопом родился — и доля холопская. Одна у меня забота была о Майе, теперь о тебе прибавилась. Не давайся им в руки, живьем тебя съедят. Эстонец только зубами и скрипит, с Плетюганом шепчутся — мудрят чего-то оба. Иди в лиственские леса к Друсту. В Ригу беги, к Юрису!
— Никуда я не побегу, мать, — пока что… Без нее никогда! Все равно — так и этак — один конец…
— Приедет молодой барин, как оленя, тебя здесь обложат с загонщиками да с собаками. Видывала я на своем веку. Шведские законы тебя не спасут, беглых они не жалеют. Да что я, старая гнилушка, учить тебя буду… Только пропадешь ты без хлеба. Завтра схожу в Атауги, пускай мать положит для тебя — за березняком в лесу, где три большие сосны, у последней во мху, — ты только повороши.
Мартынь подождал, пока фигура Лавизы не вынырнула из ельника на равнину перед имением, потом перекинул молот через плечо и повернул в лес, в сторону больших лугов и своей усадьбы.
4
Солнце еще не поднялось над верхушками деревьев, но вдали по большому мокрому, серому от росы лугу к северу уже тянулись золотистые полосы. Кустарник отбрасывал прохладную тень до самой дороги, ведущей к кирпичному заводу, по которой уже грохотали первые телеги поехавших за кирпичом. Утро такое тихое и прозрачное, что молодое ухо расслышало бы, как в далеком Лиственном звонят на работу. В атаугском березняке просвистела иволга. Ночью или завтра жди дождя.
Лавиза вышла из леса к березовой рощице. Шла она, глядя в землю, что-то выискивая, время от времени нагибалась, срывала на сухом пригорке какой-нибудь лист, покрутив головой, бросала. В переднике у нее уже порядочная охапка трав и цветов. По привычке она что-то бормотала про себя, порою щурилась, поглядывая из-под выгоревших ресниц поблекшими глазами на опушку сосняка.