Корчмарь еще долго топтался, поглядывая сквозь щелочки глаз на Курта. Но тот, видно, снова задремал. И только когда поляк дошлепал до самых дверей, шевельнулся. Снова лениво и равнодушно начал потягиваться.
— Так говоришь… барон Геттлинг?
Корчмарь мгновенно обернулся, словно отброшенный пружиной.
— Это наш господин барон, да. Имение тоже на берегу Дюны. Ведь пан рыцарь и сам его знает: танненгофский кучер сказывал, что пан рыцарь в родстве с господином Геттлингом.
— В довольно дальнем. А ты не знаешь… барон Геттлинг дома?
— Дома, дома, где же ему еще быть. Наш господин всегда дома. Из своих покоев не выходит. Крестьяне четыре года его не видали. Служанки сказывают: болен. А кучер говорит: пустяки — стакан грогу, как и всегда, выпивает…
Спохватившись, словно сообразив, что заболтался, корчмарь прикрыл рот рукой и деланно-виновато улыбнулся.
— У меня ведь язык, что трепало. Какое дело корчмарю! Корчмарь — тот же холоп при имении, корчмарь ничего не должен знать. А что, пан рыцарь не наведается туда в гости? Целые сутки проторчать в этой дыре не бог весть как приятно.
«Еще как неприятно», — подумал Курт, но ничего не сказал. Долго просидел так, свесив ноги со скамьи, уткнувшись локтями в колени, подперев голову ладонями. Днем здесь, конечно, не так мрачно, даже стыдно стало при воспоминании о вчерашних страхах. И все же пережить еще одну такую ночь… Курт поежился, словно кто-то холодной рукой провел по голой спине.
Седые усы поляка вновь просунулись в дверную щель.
— Осмелюсь попросить пана рыцаря не мешкать с завтраком. Молоко вкуснее, когда оно еще парное. И чтоб лепешки не остыли — жена сегодня утром напекла. Сухих еловых дров я сам нарубил. Жена у меня большая мастерица, господа всегда хвалят ее стряпню.
Но Курт думал не о еде, а о чем-то ином.
— Что, здесь все совы так противно кричат?
Поляк осклабился.
— Разве напугала пана рыцаря? Это только в первую ночь так. Я привык, даже и не слышу. Нет, не все — только эта. У нее где-то весной гнездо разорили, ну и поселилась тут. Напугана, потому так и кричит. Я знаю, где у нее гнездо, да только спина уж закостенела, не могу забраться. Стерва, трех цыплят у меня слопала. У пана рыцаря такие дивные пистолеты — не попробует ли ее сбить? Она вон там сидит. Днем слепая — можно совсем близко подойти.
Курт не ответил. Надоел ему этот корчмарь со своей трескотней. Хитер, что сам нечистый, и обо всем знает куда больше, чем говорит. Все время возле чего-то вокруг да около ходит.
Молоко было еще теплое, с необычайным привкусом лесных трав. Теплой была и ячменная лепешка с творогом — кисловатая, колючая и терпкая после пшеничного хлеба, к которому Курт привык в Германии. Сладко пах липовый мед в посудине из бересты, только утонувшая в нем пчела отбивала вкус. Полковриги ржаного хлеба, черного и колючего от отрубей. Масло в туес корчмарка, может, руками намяла… Поев немного, Курт поднялся.
С корчмарем ему больше не хотелось встречаться. Прямо через ворота стодолы Курт вышел наружу. Но поляк, наверное, услышал, как он спускался по ступенькам, и, улыбаясь, уже стоял у дверей, указывая рукой.
— Каких-нибудь полмили до имения. Через Птичий холм, через речушку Кисум, мимо Румбавской корчмы, сразу же налево липовая аллея к замку. Любой ребенок покажет.
Курт ошеломленно обернулся.
— Может быть, и пройдусь до Атрадзена. А ты присмотри за моими вещами, да так, чтобы ничего не пропало.
— У меня?! Пан рыцарь может положиться. У меня здесь еще ни у кого ничего не пропадало. Прошлым летом один рыцарь переправлялся в Курляндию, тоже в верхней комнате ночевал. Трубку забыл — красивая пенковая трубка с янтарным наконечником. Когда этот господин осенью переправлялся обратно, я вышел навстречу и показываю: «Господин барон, не ваша ли это трубка?» Он так и расцвел. «Я думал, говорит, что она у меня в дороге выпала. Корчмарь, ты честный человек, а глуп, как телок. Как три телка разом! Да знаешь ли ты, сколько такая трубка стоит? Голландская работа — из самого Амстердама. Ее еще мой дед курил. Ты бы за нее тысячу марок мог просить. Вот тебе два талера за честность!»
Нахмурив лоб, Курт махнул рукой.
— Если я там останусь ночевать, пусть утром кучер приедет за мной!
— Как пан рыцарь прикажет. Я пану — слуга покорный, исполню все, что потребует.