Берт снова нырнул в сосняк. Лавиза поглядела ему вслед, оглянулась на рощу, а потом вышла на дорогу к имению.
Сквозь заросли чернолоза мелькнуло что-то белое. Лавиза сразу узнала по одежде и по походке Майю. Та шла с граблями через плечо в новых, впервые обутых лаптях — стройная и легкая, щеки смуглые от загара, брови темные, белый платочек еле сдерживал уложенные на затылок косы. Шла она, опустив голову, раскачивая в руке узелок с обедом. Вздрогнула, почти наткнувшись на крестную. Лавиза позволила губам девушки слегка дотронуться до своей руки, потянулась и застегнула у горла нитяную пуговку. Сердитое лицо ее подобрело, морщинистая ладонь ласково скользнула по плечу Майи.
— На покос?
— На покос. Анна тоже пойдет, а пока девчонку обряжает. Вчера и позавчера поработали, сегодня надо в копны сложить. Отец говорит — быть дождю.
— Гляди, какой день сегодня звонкий. К ночи обязательно надо быть, а нет — так к утру. Отец за кирпичом ездит?
— Седьмой день уже, вместе с Иоцисом. А где нам, двум бабам, управиться на больших лугах? Погниет — все говорят.
— Ясно, что погниет. Разве первый год гноят? И без того есть о чем тужить.
Майя с тоскою заглянула в глаза крестной. У самой глаза повлажнели, она опустила их и вздохнула.
— Есть, крестная, есть… Сколько раз ночью голову мокрым полотенцем повязывала, чтобы не сгорела… Ни горе выплакать, ни убежать. От недоли да неволи не убежишь.
— Не зови того недолей, доченька. Все равно быть ему твоим мужем. Кто же его знает, может, и не так уж плохо будет. Тенис ведь не плохой человек.
— Разве я говорю, что плохой? Да что делать, коли сердце у меня к нему как лед. В холод меня кидает, когда он у нас. Гляжу я на него, слушаю, ищу чего-то, а найти не могу. Не могу, матушка… сама не знаю, чего ищу, чего не могу найти… А когда он уезжает, так мне сердце подсказывает: это твоя недоля уезжает…
— Знаю я, как это бывает, по себе знаю. Когда со своим Екабом жила, меня все это время в холод бросало. Да ведь мы были бедные, а бедность сама холодит. Хлеба своего у вас достанет. С годами приобыкнешь, не через два года — через четыре, через десять. Жизнь-то ведь долгая. Какого мы тут еще можем счастья добиться?
— Оно так, я и сама это же говорю себе. Стисну зубы, завяжу голову — пусть треснет… Уж коли невмоготу станет — есть тут на сосне крепкий сук, выдержит… Я уже приглядела.
— Да что ты! Что ты! Ведь не в чужие люди увезут, отец будет при тебе и Анна.
— Ох, матушка, лучше не говори об этом! Разве ты отца не знаешь? Я не плачу, а он плачет, от него никакой помощи ждать нечего. Наша Анна меня и теперь поедом ест — что будет, когда Лаукова станет здесь всем заправлять? Ну да что будет — будет, чего там еще. Хоть замуж честь по чести выйду, не так, как те там, в Лиственном. Как рижские распутницы, говорят, ходят они плясать перед своим поляком…
Майя и не всплакнула. Вскинула грабли на плечо повыше и собралась идти. Лавиза сгорбилась еще больше, ее кривые пальцы с грубыми ногтями, окрашенными соками разных трав, комкали передник.
— Съедят мое дитятко, проклятые! Сколько уж раз мне приходило на ум… Наварить бы да подать этому Тенису такого зелья, чтоб заснул и не поднялся больше. Какой уж прок от моей старой жизни, хватит, навидались мои глаза горя на этом свете. Да всякий раз думаю: как ты будешь без меня, только у тебя и родни-то женской… — Она шагнула вслед за Майей. — Мартыня ты поберегись, дочка, пусть близко не подходит. Рыжий Берт по лесу шныряет, видно, выслеживать послан.
— Дурной! Сказывают, на самого эстонца кинулся.
— Только из-за тебя, из-за кого же еще, доченька. Боюсь я, чтобы сам в петлю не угодил и тебя туда не втянул.
— Где он сейчас?
— В лесу, где же еще. Только что вот отнесла хлеба да мяса кусок, у тех трех сосен в мох запрятала. У эстонцевой Греты украла и отнесла. И правда, дурной он, совсем дурной. Грозится, что не оставит тебя,
— Непутевый, что же он может сделать?
— И я ему это говорю, да он и не слушает. Разве он когда кого слушал? Ты не соглашайся, не ходи, коли он звать станет. Куда ж вы оба, горемычные, подадитесь? С голоду помирать в лиственских лесах, как Друст со своей женой? Если уж конец принять, так лучше дома, на людях.
— Да, лучше уж дома…
Она ушла, понурив голову, будто грабли на ее плече весом с целый воз. У двора Мартыня остановилась. Кузница закрыта, закопченная, холодная и угрюмая. Прошлым летом она здесь так просто не могла пройти мимо. Мартынь выходил навстречу, черный, как медведь, — утром ли, вечером, — всякий раз он видел ее еще издали. Хватать не хватал — не дотрагивался, только заигрывал и пугал, глаза и зубы у него так и блестели. А ей совсем не было страшно, только притворялась, отмахивалась, отгоняла, грозилась, что закричит, смеялась… Ах, какое это было время!.. Позарились… позавидовали… загубили их счастье.