С дороги из-за угла кузни послышался резкий голос:
— Майя! Долго ты там гостить будешь? Солнце уже на полдень.
Даже не успев сказать спасибо, Майя поспешила к покосу. Анна, насупившись, шла позади, девчонка ее, которую она вела за руку, тоже нахохлилась. И все же Анна не смогла сдержаться, долго копившееся раздражение прорвалось наружу.
— Не знаю, чего тебе, Майя, надобно у этих кузнецов. Каким медом тебя там ублажают? Старуха — католичка и оглашенная, тот урод горбатый — ведьмак и колдун. Лучше подальше от таких.
Довольно долго длилось молчание, потом Анна напустилась еще раздраженнее:
— Приворожили тебя, что ли? Лавиза из имения тоже все бормочет да шляется вокруг. Беда будет Тенису с твоими родичами. И ведь все этакие, как на подбор, — хоть бы одного почище приискала.
Судя по спине, никак нельзя было узнать, что думает ответить Майя. А она совсем и не думала отвечать. По опыту знала, что Анну не переспоришь, поэтому и не пыталась. Вот если бы та помянула Мартына — уж тогда бы не стерпела. Но знала и то, что та не помянет — никогда не поминала, всегда старалась делать вид, будто какого-то сына кузнечишки и на свете нет. Стиснув зубы, опустив голову, Майя шла, прислушиваясь, как шипит за спиной Анна, волоча за собой девчонку.
На валах вдоль опушки все еще белела роса. Значит, сначала надо разворошить те места, которые уже парили на солнце. Третьеводнишнее, уже развороченное, надо обязательно метать в стога, перед дождем сохнет быстро. Продвигаясь вдоль вала, Майя скоро ушла от невестки вперед: у той работа не слишком-то спорилась — как у всех, кто больше языком ворочает. К тому же у нее вечно хлопоты с девчонкой. Двигаясь обратно вдоль другого вала навстречу, Майя старалась не глядеть на Анну, которая, подтыкая под платок разлохмаченную черную гриву, закусила большими зубами нижнюю губу. Это было явным признаком того, что внутри у нее все так и кипит от злости,
Перекусив в обед, они с часик отдохнули под кустом черной ольхи. Подложив под голову ворох наломанных прутьев, охватив руками затылок, поджав колени, Майя смотрела, как редкие барашки облаков медленно плывут к востоку и один за другим тают в синеве. Анну так и подмывало снова отчитать ее, но все же она сдержалась и только раз-другой подтолкнула девчонку, поучая, что неприлично, когда молодая девка этак задирает ноги. Самый последний бобыль такую бесстыдницу замуж не возьмет.
Анна пошла выгрести разворошенное с утра сено из глухих перелесков, куда солнце не добиралось даже в полдень, — потому что Майя ни за что не хотела оставаться в лесу и еще потому, что девчонка могла там поискать голубицы. Майя осталась сгребать в копны подсохшее сено. Ветерок дул над лугами, приятно освежая, полуденный зной был не в тягость. Подаренные старым Марцисом грабли с желтыми бересклетовыми зубьями и красиво разукрашенным посередине хребтом так и сновали по стеблям; от вскинутой на плечо охапки пахло таволгой и слегка тянуло болотной ржавчиной; копны вырастали одна за другой, так что даже глаз радовало. Радость?.. Она пришла бы, если б на сердце не было так тяжело, если бы мысли в голове, наконец, рассеялись, как давешние облачка в небе. Но нет — они не рассеивались, они сгущались все чернее, приглушали аромат сена, заставляли меркнуть сияние солнца, бросали сумрак на весь мир…
От кустов уже давно к востоку и к лесу падали тени, вытягиваясь все длинней и длинней. Зной заметно спадал. Платочек сбился на затылок, каштановые косы соскользнули по спине почти до колен, ворот рубахи Майя расстегнула, чтобы лучше обдувало, — белизна груди яблоневым цветом выделялась рядом с коричневым загаром. Майя только что нагнулась, чтобы вскинуть охапку на плечо, как услышала за спиной шорох шагов. Она сказала себе, что это Анна, — но ведь сразу, с первого же мгновения знала, что не Анна, может быть, даже знала, кто это идет… Оставила охапку на земле, разогнулась, медленно повернулась назад, словно навстречу своей судьбе. Сердце обмерло, в ушах зазвенело, глаза затуманились.
Из леса шел Мартынь, медленно, чтобы не испугать, молот зажал под мышкой — пусть видят, что нет у него злого умысла. Шапка низко надвинута на глаза, на кафтане хвоя и мох, ноги облеплены тиной. Лицо серое, как осиновый лист, глаза запавшие, нос вытянулся, заострился — за одну ночь он постарел лет на пять. Отступая, Майя невольно протянула руку.
— Не подходи! Не подходи! Что тебе здесь надо?
Он остановился, глядя с невыразимой печалью.
— И ты еще спрашиваешь… Кого еще мне надо, как не тебя.