В ответ император лишь едва заметно кивнул в знак согласия.
Тогда Аэн раскрыл папку с планшетом внутри, хотя, по всей видимости, не нуждался в ней — цифры он наверняка уже помнил наизусть.
— Сценарий эскалации первого уровня на этом направлении — ограниченный конфликт в зоне спорных маршрутов — даёт нам потери торгового оборота порядка восемнадцати процентов в первый год. Страховые выплаты по действующим контрактам — дополнительно от десяти до двадцати процентов. Плюс, если союзники на восточном фланге пересмотрят позиции, мы теряем ещё два транзитных коридора. Это ещё тридцать процентов, — он сделал паузу, а потом добавил. — Это серьёзные потери для финансов империи.
Если после его первых слов, не все поняли, о чём он говорит. Особенно это казалось представленных на совете военных и флотских. Но всем стало всё понятно после его слов, что это серьёзные потери для империи. Несколько сидящих за столом переглянулись, так как переглядываются разумные, которые уже знают следующий вопрос, но никто не горит желанием задать его.
— А если мы принесём извинения? — спросил советник по внутренней безопасности, взяв эту ответственность на себя.
Его звали Меннер. Это был невысокий, крепко сбитый разумный с тем особым выражением лица, которое называют непроницаемым. Он курировал безопасность и обстановку на планетах империи, и в этой работе научился задавать неудобные вопросы первым. Видимо, поэтому к его мнению часто прислушивался сам император, что при дворе ценилось дороже любой должности.
— Если принесём извинения… — начал Грегор, не торопясь, тщательно подбирая формулировку, но его тут же перебил Аэн.
— Что значит принесём⁈ — возмутился министр финансов.
Министр финансов Аэн был разумным, который хотя не ел цифры на завтрак, но точно родился вместе с ними и с детских лет испытывал к ним нечто близкое к сильной любви — до тех пор, пока цифры не начинали вести себя неприлично. Сейчас он выглядел как разумный, которого только что ударили по голове папкой с любимым планшетом.
Его круглое лицо покраснело, глаза налились кровью, он с видом разъярённого быка посмотрел на всех представителей силового блока. И многие из них не рискнули ответить ему таким же взглядом.
— Вы видели цифру, которую они запросили? — возмутился он, — Да я чуть в обморок не упал, когда увидел! — он взмахнул рукой, словно отгоняя видение. — У них что эта тюрьма состоит из особо редких специальных металлов? А погибшие в ней охранники и заключённые — особо ценные разумные? Что за бред? Мы же разговаривали с ними! Мы сделали совместные оценки! Почему эта цифра вдруг изменилась в двести раз? Что за временное помутнение или двухсотразовое удорожание на ровном месте? — Он потряс папкой с планшетом в воздухе. — Я глубоко возмущён таким отношением к финансам!
Все вначале изучающе посмотрели на вроде бы искренне возмущённого финансиста с той смесью понимания и настороженности, которая возникает, когда не вполне ясно, где заканчивается профессиональное негодование и начинается расчёт, а потом все как один перевели взгляд на императора.
Всё ждали, что он скажет по этому поводу. Но император был хмур и молчал — и это молчание само по себе было высказыванием. Он сидел прямо, руки сложены перед собой на столе, взгляд направлен в пространство перед собой. Тем самым он молча предлагал высказаться всем остальным, прежде чем он что-то скажет.
— То есть не принесём? — уточнил Меннер, глядя на Аэна, но не отводя взгляда от императора. Хотя его вопрос был обращён скорее ко всем в зале сразу.
— Конечно, не принесём! — ответил за императора Аэн, всё ещё разгорячённый. — Пусть только сунутся — мы им самим такую неустойку выставим, я лично позабочусь, чтобы они обалдели там так же, как я вчера от их суммы!
Все замолчали, обдумывая ситуацию.
Грегор решил продолжить, дождавшись момента:
— Я недоговорил. Есть форматы, при которых выражение сожаления не является юридически обязывающим признанием вины. Дипломатическая практика допускает несколько таких конструкций. Вопрос в том, согласится ли аварская сторона рассматривать это как достаточный ответ. Но этот вопрос — не ко мне.
Он поднял взгляд на императора.
Тот молчал. Смотрел в точку посередине стола. Грегор за годы службы научился читать это молчание: это было не колебание. Это было обдумывание порядка следующих шагов.
И добавил, не повышая голоса:
— Я считаю, им нельзя выдавать Мерфа.
— Это почему? — спросил кто-то с дальнего конца стола.
Но прежде чем Грегор успел ответить, император, наконец, заговорил.
— В ноте упомянут Мерф. Персонально. — Он обвёл взглядом присутствующих. — Я хочу услышать мнение от каждого из вас: что это означает для наших действий.