— Кажется, нашёл, адмирал, — произнёс Баренс. — Смотрите.
— Это точно он? — засомневался я, когда он мне его показал.
Камера приблизилась медленно, лейтенант давал мне рассмотреть, он не торопился, понимая, что я должен рассмотреть всё сам, своими глазами.
Разумный лежал на спине у основания завала, чуть в стороне от остальных, там, откуда удобнее всего было контролировать весь тоннель и куда дольше всего не доставал прямой огонь.
Тяжёлый штурмовой скафандр, совсем не чета стандартному абордажному снаряжению. Усиленный, с дополнительными бронепластинами на плечах и бёдрах, со вшитыми усилителями на суставах, с гнёздами под тактический модуль на левом предплечье. Про себя я отметил и форму лицевого забрала, откинутого сейчас в назад: расширенный сектор обзора, встроенная система ночного видения, система проекции на лицевой щиток, слишком дорогая деталь для тех простых моделей скафандров. Здесь же была явно дорогая модель скафандра.
Внешние порты питания мне сказали о том, что скафандр на нём имел аварское происхождение. К ним могли подключаться дополнительные системы, что-то типа пары разведывательных дронов, или что-то ещё, о чём я мог только догадываться. Такое снаряжение стоило денег. Больших денег. Подобный комплект, если считать по рыночным расценкам, тянул на жалование хорошего абордажника лет на пять вперёд, и это не считая самого оружия и дополнительного обвеса. Который у него явно отсутствовал.
На груди красовалась тёмная эмблема, нанесённая не краской, а выгравированная прямо в броне: три скошенные полосы, расходящиеся под острым углом, и под ними что-то вроде сжатого кулака. Тут же я запросил у искина данные по этому знаку. Так как ни одна пиратская эмблема, которую я видел за годы службы, не выглядела так.
Баренс тем временем осторожно повернул его голову к свету.
И я увидел лицо.
Немолодой. Лет пятидесяти, может, чуть больше. Жёсткие черты с резкими, будто вырубленными линиями — такие лица не бывают мягкими даже в расслаблении. Седина на висках — неравномерная, полосами, как у тех, кого она берёт рано и быстро, не постепенно, а рывками, после каждого особенно скверного года. Несколько шрамов, рассекающих левую часть лица и уходящих под кромку шлема. Старых, давно зарубцевавшийся, которые остаются на всю жизнь как отметина.
Лицо разумного, который провёл всю жизнь на войне и умер на ней же. Без удивления, без страха, с тем спокойным, почти будничным выражением, какое бывает у тех, кто давно знал, чем всё кончится, и давно с этим смирился.
Но больше всего меня удивил разрез глаз. Раскосый, весьма характерным разрезом, такой я видел десятки раз у одного-единственного народа. Их командир оказался однозначно оширцем. Хотя я не мог сказать, что на все сто процентов. В его крови явно присутствовала примесь из кровей.
Я помолчал несколько секунд, взвешивая это несоответствие, пытаясь совместить его с тем, что уже выстроил в голове.
— Да что здесь за фигня творится, — произнёс я тихо, почти себе под нос. — Это точно он. Снаряжение командирское, позиция командирская. И они дрались до последнего, пока он был жив, и, как только его прикончил дроид, сопротивление рассыпалось. — Ещё пауза, на этот раз длиннее. — Запиши эту эмблему, Баренс. Сними детально, со всех сторон. Это не пираты. Кто-то прислал сюда настоящих солдат под видом пиратов. И я хочу знать, кто они и на кого работают.
— Снимаю, адмирал, — отозвался Баренс. Камера дрогнула, приблизилась к груди мертвеца, прошлась по эмблеме — медленно, чётко, по кругу, задерживаясь на каждой линии ровно столько, сколько нужно, чтобы запись потом можно было увеличить и разобрать до последней царапины.
— Кстати, — добавил я, не отрывая взгляда от экрана. — А остальные тоже оширцы?
— Практически все, адмирал, — ответил Баренс после короткой сверки с кем-то из своих бойцов за кадром.
— Практически?
— Есть несколько аварцев, — уточнил лейтенант. — Видел двух или трёх галифасцев. Но большинство — оширцы. Одним словом, сборная солянка, адмирал.
— Странно, — ответил я, чувствуя, как внутри что-то тихо, но настойчиво не желает вставать на место. — Ведь я ожидал увидеть здесь аварцев. Только аварцев. Ведь на карте ближайшая жилая система была аварской.
Всё время, пока шёл бой, у меня в голове крутилось одно имя и один след. Аварский след, чёткий, вполне логичный, вписывающийся в общую картину. Но картина, судя по всему, была другой. Или сложнее, чем я думал.
Я не любил, когда картина оказывалась сложнее, чем я думал, — это почти всегда означало, что где-то дальше по коридору меня ждёт ещё одна неприятность, сюрприз которой, о котором я пока даже не подозревал.