На центральном экране рубки возникло изображение.
Такое же зернистое, как и прежде. Та же намеренная рябь, искусственно введённая в сигнал. Те же горизонтальные полосы, перечёркивающие картинку с равномерной механической точностью, с той педантичностью, которая выдаёт хорошего техника и связиста на той стороне, разумного, который отлично знает своё дело никак не хуже Толли.
Голос зазвучал с электронным искажением, когда само отсутствие интонаций казалось намеренным решением, а не техническим ограничением. Не просто искажение голосового сигнала, а тщательно выверенная обработка, убравшая из речи всё лишнее, всё, что могло бы выдать говорящего. Так говорят разумные, которым важно, чтобы по голосу о нём не узнали ровным счётом ничего. Ни возраст. Ни происхождение. Ни то, что они чувствуют прямо сейчас.
Я посмотрел на размытый силуэт, вырисовывающийся сквозь рябь помех, и спросил, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее скучающе, чем встревоженно:
— Да кто ты такой?
Не в смысле имени, его имя сейчас интересовало меня меньше всего на свете. А в смысле того, что заставляет его выходить на связь снова. После поражения. После того как все его группы были разгромлены в тоннелях. После того как его бойцы, или кто они там на самом деле, лежат сейчас на камнях, безмолвные и бесполезные для любых его дальнейших планов.
Ты вызываешь. Значит, у тебя ещё есть что предложить. Или ты думаешь что есть?
Вопрос лишь в том, что именно.
— Адмирал Мерф, — произнёс размытый силуэт в ответ, и в этом простом обращении по имени и званию прозвучало нечто похожее на официальную вежливость, совершенно неуместную в данных обстоятельствах.
— Слушаю, — ответил я коротко. И, выдержав паузу ровно той длины, что нужна для укола, добавил: — Как тебе мои юнцы? Хорошо твоим теперь отдыхается на камнях?
На той стороне кто-то едва слышно выдохнул, весьма сдержанно, почти неразличимо сквозь искажение канала. Пауза на том конце была короткой. Но она была. И это сказало мне больше, чем сказали бы любые слова: поражение оказалось для него весьма болезненным, куда болезненнее, чем он готов был признать вслух.
— Их было недостаточно, — произнёс голос в ответ.
Спокойно. Без раздражения. Холодно, просто, как простая констатация факта, так говорят разумные, имеющие опыт провала операций и умеющие смотреть на них с холодной аналитической дистанции, не позволяя эмоциям исказить оценку.
— Для решения задачи требовалось их немного больше, — продолжил он, и в этой формулировке было что-то до странности сухое, канцелярское, будто он зачитывал строку из финансового или налогового отчёта, а не признавал перед противником собственный провал.
Он замолчал, и хотя я не видел его мимики за пеленой помех, в этой паузе угадывалось нечто похожее на досаду. Не отчаяние и не злость, а именно досада. Досада разумного, который правильно просчитал задачу, но ошибся в оценке необходимых сил исполнения или решил сэкономить на количестве исполнителей. Почему-то мне показалось, что именно в последнем предположении я не ошибся.
— Да, я тоже оценил, — сказал я в ответ и дал секунду тишины повисеть между нами, прежде чем продолжить.
— Скажу честно: не ожидал такой слаженности от тех, кого раньше представлял себе простыми пиратами. Три хорошо организованные группы, и каждая знала, куда идти. Знание планировки станции, включая скрытые проходы в тоннелях, которых нет ни на одной официальной схеме, на моей проекции, их тоже не было. Сейчас я отлично понимаю, что это не пиратский налёт. Это флотская операция. Отлично спланированная и неплохо исполненная. Вот только исполнители подкачали, либо заказчик пожадничал на их вооружении и обмундировании.
После чего посмотрел на размытый силуэт и думал уже не в первый раз за этот разговор: кто же стоит по ту сторону экрана? У меня было подозрение, но очень притянутое, зыбкое, основанное скорее на интонации, чем на фактах. Собственно, вариантов было немного или оширцы, или аварцы, и оба варианта одинаково плохо укладывались в общую картину.
Голос у него был изменён до полной неузнаваемости, с этим было всё понятно с самого начала. Но кое-что не поддаётся даже самой качественной технической маскировке. Манера говорить. Выбор слов. Паузы между фразами, их длина, их построение. Ритм речи. Разумный, привыкший командовать, говорит иначе, чем разумный, привыкший подчиняться. Он иначе расставляет акценты, иначе реагирует на провокацию или демонстративно не реагирует вовсе, превращая молчание в собственное оружие. И этот размытый силуэт точно привык командовать.
И командовал он явно долго. Не год и не два. Он привык к тому, что его слова — это приказ, и что собеседники обычно не отвечают ему так, как отвечал ему сейчас я.