Я знала, что они правы, и плакала, понимая, что все уже решено.
– Я хочу еще побыть с ним, до того, как... Дайте мне время. Пожалуйста. Я не могу так просто отпустить его.
Они послушно отошли, и я долго-долго лежала возле тела капитана. Мысленно я обещала ему не сдаваться, но понимала, что уже сдалась. Устав от слез, молила хоть кого-то помочь, хотя и знала – не поможет никто. А потом заставила себя встать, и, едва отшагнула прочь, как тело Кейдна поглотил туман, и всего через секунду его не стало.
Бухнувшись на колени на землю, я впала в дикую истерику. Не помню и не хочу вспоминать, что происходило дальше – меня объяло столь сильное безумие, что сознание отшибло напрочь.
На кровати лежала куртка Кейдна, рядом с курткой лежала я. Теперь иначе мне было не уснуть – только с его запахом, только плача, только когда горе выжимало из меня все силы.
Я не могла остаться на Трогии, в нашем новорожденном доме, а потому большую часть времени проводила запершись в комнате в лаборатории, или в темных мирах, выпуская ярость и вступая в битвы с самыми сильными и опасными противниками. Либо братья, либо родители всегда были рядом, следили за мной, боялись, что натворю глупостей. Они не вмешивались, и я ценила эту ненавязчивую заботу, но и зла была постоянно. Меня пытались сберечь, а я так хотела проколоться! Мир стал серым, и единственным цветным пятном было лицо Кейдна. Я не могла не думать о капитане, не могла заставить себя не смотреть на фотографии. Я обкладывалась альбомами, понимая, что делаю себе только хуже, но все равно каждый день до поздней ночи смотрела и плакала.
На Трогию пришла зима, а на Тасуле начался сезон дождей. Я и прежде любила дождь, теперь же была ему особенно рада. Резкое мучительное отчаяние и беспросветный ужас сменила глухая, пульсирующая, круглосуточная боль. Глаза у меня постоянно были на мокром месте, и друзья знали, что подходить и утешать чревато нехорошими последствиями. Дар Радуги стал неконтролируемым, и я постоянно что-то рушила в своей комнате. Порой мне удавалось на полчаса прийти в себя и поесть, но большую часть суток я рисковала жизнью, орала, ругалась, рыдала и причиняла себе вред собственным пламенем. Душу, если постараться, тоже можно выжечь. Такой Кейдн не видел меня никогда, но я просто не умела справиться с обрушившимся горем.
Умер. Его нет. Память о нашей любви была бесполезна, потому что на Границе она не могла быть переработала в энергию жизни. И я не знала, чем помочь, а потому превращалась в демоницу всякий раз, когда осознавала всю величину безысходности. Путаясь в днях и ночах, я не различала происходящего. Перестала пускать в квартиру даже маму, отталкивала папу, убегала от братьев и сестры. Я не хотела видеть друзей. Не могла ни с кем говорить. По ночам я бродила под дождем вдоль берега, днем, едва солнце вставало, уходила искать темноту в иные миры.
Я побывала на Лагре, и едва не погибла в челюстях ползука. Велимир, следовавший за мной по пятам, вовремя нас обоих переместил, пытался что-то сказать, но я молча повернулась к нему спиной. Пусть у меня не останется никого, пусть они про меня забудут. Тогда я смогу что-то решить, выберу смерть или безрадостную жизнь.
Время мучило меня, а я в ответ рвала его на куски. Казалось, все очень скоро завершится моим поражением, но к исходу второго месяца без Кейдна я вдруг приняла важное решение: жить дальше несмотря ни на что и помочь всем, кому требовалась помощь. Теперь мне была не страшна грядущая битва: я хотела погибнуть в ней и пробиться на Границу, чтобы там остаться с капитаном навсегда. Иногда и пленникам в тюрьме хорошо – главное, что они не одиноки.
– Потерпи, любимый, – повторяла я, приходя на Черту, к месту его гибели. – Я вернусь. Мы обязательно будем вместе.
Таков был новый смысл моей не-жизни: избывать боль сердца посредством бесконечных физических нагрузок. Я постоянно перемещалась, выжимая силы до капли, помогала не столько бродягам, сколько обычным людям с самыми разными проблемами. Я билась – с любыми противниками, сильными и не слишком, а потом, не долечившись у молчаливого Агвида, снова бросалась в бой.
Я угасла. Я пыталась продолжать путь, но все внутри сопротивлялось этому. Меня ничто не радовало, не восхищало, не вызывало улыбки. Я заставляла себя приходить к Лаванде, пыталась утешить унылого, понурого Ливня, оставшегося без хозяина, но заканчивала тем, что ревела возле входа в нашу прекрасную осеннюю спальню.