– Ты просто печка какая-то! – сказала я, не в силах сдержать улыбку. – Неужели не задубел?
– Немного, – признался он. – Согреешь?
Из чьих-то других уст это бы прозвучало двусмысленно, но Кейдн был серьезен и не просил большего, чем я могла дать, и чем он готов был принять.
– Конечно. Ложись! – и откинула одеяло.
Если бы каждая ночь была такой! На сей раз мы оба лежали на боку, и я, поближе подвинувшись, уткнулась лицом мужчине в грудь. Он был прохладным, и возле самых моих глаз лежала, словно тоже хотела уснуть, цепь со звездой. Я тихонько положила ладони ему на майку, надеясь передать хотя бы часть пламени.
– Никогда ее не снимаешь?
– Так нужно. Она поможет в случае чего найти мое тело или то, что от него останется. Там внутри передатчик.
Я была готова бороться за его свет.
– Ты слишком спокойно говоришь об этом, Кейдн!
– Я не привык относиться к смерти иначе, чем спокойно.
– Теперь все изменится. Я не о страхе говорю, а о том, что Промежуток защищает странников от многих вирусов и помогает не заблудиться в мирах. Когда он только проснулся, был нестабилен, но теперь мало кто проваливается в плохие миры против воли.
– А ты что же, хотела этого?
– Да. До того, как на Лагру попасть, я многое потеряла. То есть – многих.
– Хочешь поделиться? – спросил он, и положил поверх одеял тяжелую руку. Объятья были медвежьи, приятно крепкие и ласковые.
– Да, если ты хочешь об этом узнать.
– Угу.
Я никому и никогда не сообщала подробностей. Даже в разговоре с Арном и родителями умолчала об отчаянии Узника, о той невыразимой печали, что навсегда закрепилась в моих снах после смерти Яздина, и о звоне неизвестного происхождения, что с некоторых пор стоял у меня в Промежутке. Мне нужно было открыть свои тайны хоть кому-то, и Кейдн был прекрасной кандидатурой. Я не боялась рядом с ним ничего, а если и стеснялась, то только своих желаний. Мужчина слушал молча, и пальцы едва ощутимо поглаживали мое плечо сквозь ворох одеял.
– Друзья уходят, – сказал он тихо. – И порой мне кажется, что в несправедливости юной смерти есть свой скрытый смысл. Для моего мира это – милосердие. Вовсе не долгая жизнь, полная разочарований пустоши или удовольствий подземных просторов, а короткая вспышка яростного огня.
– Ты многих потерял?
– Слишком многих. Не здесь, а когда еще был разведчиком без постоянного места жительства. Пятый сектор – молодой, ему всего два года. И все же за это время погибло десять человек, юных ребят, которые ничего не успели. Когда-нибудь я снова встречу их и, надеюсь, они простят меня.
– Тебе не нужно больше торопиться, Кейдн, – хрипло произнесла я, и его пальцы сжались. – Ты не привык жить для себя, но за Промежутком все находят новые мечты. Твои друзья… – я едва справилась с голосом, и закончила шепотом: – они подождут. Друзья всегда хотят для нас лучшего. Наверное, поэтому так печально отпускать их, зная, что сможешь увидеть только во сне, до того, как…
Мы одновременно подвинулись вплотную, прижались и затихли. В эти мгновения я не думала ни о поцелуях, ни о чем-то большем. Это была близость иного рода – эмоциональная, трепетная, которую легко разрушить и которую часто недооценивают. Через несколько минут мы уснули.
Дождь шел постоянно, и пустоши побелели – несметное множество градин превратило скалы и руины в ребристое ледяное царство. Выйти на улицу значило промочить ноги, и я поняла, почему дом выстроили на возвышении. Градины то таяли, то снова тарабанили по крыше, а на седьмой день ударил мороз. Хорошо, что к тому времени Агвид придумал, как отапливать дом, сделав генератор, работающий на воде.
Мы с Кейдном по-прежнему по вечерам играли в шахматы – они ему понравились больше прочего. Однажды я принесла паззл с видом замка Огий над Шепчущим водопадом, но капитан отнесся к подобному времяпровождению скептически. Правда, пока они с Агвидом, Эйном и Каэрти рассматривали карты, я нарочно продолжала совмещать детальки в надежде на то, что Кейдн всё-таки попробует и ему понравится. А, когда капитан и Каэрти отошли к стеллажу, вспомнила, о чем хотела попросить брата.