В конце концов, терпение мое кончилось, и я спустила пакет алебастра в интернатовскую канализацию. Он вскоре застыл где-то в трубах.
По-быстрому исправить ситуацию, естественно, не было возможности. Единственный рабочий туалет остался у директора в кабинете. Он, сволочь, себе отдельную ванную комнату, видите ли, оборудовал. С отдельной канализацией. Где периодически меня «купал», как «доченьку» свою, папаша хренов.
Уже позже узнала, что я у него не одна «доченька», которая тут ванны принимает, помимо того есть еще и «сыночки», и «мамочки» из числа молоденьких воспитательниц.
А туалет у него был, словно мавзолей, одно загляденье, только после ремонта. В кафельной плитке я у себя на лице каждый прыщ разглядывала не хуже, чем в зеркале. Кругом коврики-моврики, столик с разными непотребными брошюрками.
Можно подумать, он там времени проводил больше, чем за рабочим столом.
Хочешь, не хочешь, но туалет на время пришлось отдать в общественное употребление.
На этом я, естественно, не успокоилась. Попользовавшись его унитазом, я за один раз смыла в него целый рулон туалетной бумаги. И все - каюк. Для интерната, да еще зимой, это сущая катастрофа.
Вызвали пожарников – продуть трубу давлением. Я тут же напросилась помогать.
В тот момент, когда в унитазе забулькал воздух, мне нужно было махнуть рукой, и пожарники прекратили бы нагнетать давление. Но я чуть-чуть помедлила. Минуту спустя я испытала неземное наслаждение от мук своего вынужденного сожителя, которые он в скором времени неминуемо испытает.
Из его разлюбезного унитаза фонтаном в потолок и стены устремилось дерьмо всех учеников и учителей. Бр-р.
И что ты думаешь? Он потом ни одну уборщицу, вплоть до увольнения, не мог заставить убирать этот говенный перформанс. Только на следующий день нашел каких-то бомжей. Впрочем, они там еще больше нагадили.
- А что тебе за это было?
- Сначала ничего, а потом какая-то гнида на меня настучала. И, естественно, выгнали меня взашей. Комиссия по делам несовершеннолетних собиралась устроить меня в рабочее общежитие, а потом и на завод. Я говорю: это противозаконно, мне восемнадцати нет, так они: а на что ты жить будешь? Можно подумать на заводскую зарплату прожить можно! А вот еще случай был…
- Анжела, а сейчас тебе сколько лет?
- Восемнадцать. Почти.
- Так как же тебя сюда оформили? Не могла же ты документы подделать?
- Нет, что ты. Куда уж мне. Я доктору поплакалась, он добрый, вошел в мое положение. Ты думаешь, я одна тут такая?
- А с деньгами, что потом делать будешь?
- В «ин. яз.» поступлю – хочу переводчицей стать, заграницу уехать. Там замуж выйду. У меня свой дом будет, машина, дети - семья, одним словом.
- Чем тебе Россия не угодила?
- А тут все мужики сволочи - либо пьяницы, либо извращенцы, да еще и жадные к тому же, - тут Анжела кинулась к окну. - Ой, Анька, смотри, к нам на ночь глядя, машина приехала.
47
Вера встала и тоже подошла к окошку. Перед парадным входом, в неярком свете уличного фонаря, солидные дяди, один за другим, высаживались из черного минивена. Анжела пояснила:
- Это Главный приехал со своими совещателями.
- Откуда ты все знаешь?
- Поживи здесь с мое и не то узнаешь. Ты давай-ка тут посиди, а я пойду, послушаю, чего они приехали.
- Ага, так они тебе и расскажут.
- Я чего, на дуру похожа? Возле кабинета Главного конура есть, а у меня – вот, - Анжела показала фонендоскоп с большой пластмассовой воронкой на конце вместо положенной запчасти и, прошептав: «новинка подслушивающей техники», торжественно удалилась.
«Вот сорванец. Не даром ее везде, как огня боятся».
Минут через пятнадцать заявилась соседка с еще более торжественным видом.
- Ну что, поплясать не хочешь?
- С чего бы это?
- Они, между прочим, о тебе говорили, и даже очень интересные вещи.
- Будет тебе паясничать. Рассказывай.
- Они, говорят, ты - уникум. У тебя совершенно поменялась кровь за последние дни. Вроде та же, но что-то не так. Я там не все слова поняла. К тому же, совершено, отсутствуют все следы эксперимента, исчезли даже какие-то антитела.