– Дядя Хаджибекар, – снова повторил Гера и, возведя перед собой ладонь, придал лицу проникновенное выражение, – клянусь, не знаю, что с Алишкой делать – с каждым днем звереет… Совсем от рук отбился!
Эти слова повисли в воздухе. Толпившиеся вокруг пацаны с трудом сдерживали смех, а возле уголков глаз дяди Хаджибекара лучиками собрались морщины. Молча улыбнувшись, он внимательно смотрел на Геру и, казалось, хотел уже что-то ответить, как о Герину голову с щелчком обрушился подзатыльник.
– Хайван, вынь руку из кармана – со старшим говоришь! – зашипел на него малыш Гагик, но не успел Гера отреагировать, голос подал Хусик, все это время следивший за горизонтом: «Алишка! Вон, Алишка идет!»
Из-за угла первого гума и правда появился массивная фигура, тяжелой поступью шагавшая в их сторону, так, что тряслась земля и дребезжали окна. Густые черные волосы кудрями спадали на лоб, фарфоровая кожа подернулась легким румянцем, суровый взгляд сканировал местность. Выражение лица у Алишки почти никогда не менялось, а потому определить успех или фиаско операции без слов не представлялось возможным. Завидев отца, Алишка сразу ускорил шаг. Весь путь от гума до Макса занял у него не более, чем полминуты, но волновавшемуся отцу они показались вечностью.
– Ну?! – не выдержал дядя Хаджибекар, когда их с сыном все еще разделяли шагов тридцать.
– Сдал, – басом ответил Алишка.
Видно было, что у дяди Хаджибекара отлегло от сердца. Он попрощался с ребятами, молча сел на заднее сиденье своего Майбаха и захлопнул дверь.
– АЙ, КРАСАВЧИК! – бросились поздравлять Алишку пацаны.
А кто-то даже шмальнул из травмака в воздух.
3
Конфронтация между москвичами и гостями столицы разрасталась из года в год, недовольство местных жителей крепло и уже не ограничивалось националистическими настроениями молодежи неблагополучных окраин, все явственнее проявляясь в кругах взрослых и вполне успешных людей, до последнего старавшихся толерантничать.
В какой-то момент приличные клубы, а иногда и рестораны, желая сохранить свой престиж и оградить гостей от хамства и агрессии сомнительных приезжих, отгородились от последних фэйс-контролем. Впрочем, последние не слишком унывали: ведь днем можно было шеренгой вышагивать по торговым центрам, усилиями мэра Лужкова то тут, то там выраставшим в Москве, словно грибы после дождя, или танцевать лезгинку возле институтов (даже не будучи при этом студентом); ночью же шпилили в казино или ходили в клубы, где претензии на элитный статус выражались только в раздутых щеках промоутера, да ценнике в меню. Особой популярностью среди прочих заведений пользовались торговый центр Атриум, кинотеатр Октябрь и кафе Этаж – но то для масс – у университетских была своя Мекка.
В сером, украшенном огромной светящейся вывеской, здании по улице Косыгина, прямо против бывшего особняка Горбачева, дерзко выпячивала грудь гостиница Орленок. В нижних ее этажах бесперебойно работали сносное казино, несколько ресторанов и первоклассный бордель, манившие нашинских в свои сети подобно сладкоголосым сиренам.
Стоял промозглый понедельник в половине октября. Сидя в первом гуме на семинаре по римскому праву, Мини-Гера боролся со сном, кулаком подпирая отяжелевшую голову. Пропуская мимо ушей горячий спор преподавателя-аспиранта с главной ботаничкой группы, Гера мечтательно поглядывал в окно – на возвышавшийся над пожелтевшими кронами Орленок – и представлял себе мигающие огоньки игровых автоматов, гипнотизирующее колесо рулетки, крупье в накрахмаленных сорочках и полуобнаженных пышногрудых грязнух, держащих вахту у входа в стриптиз-клуб. Гера шумно сглотнул слюну, а взгляд его сделался еще более мутным, чем обычно.
– Тройка, семерка, дама, тройка, семерка, туз, – грустно произнес он.
– Чо?! – из-за впереди стоящей парты удивленно обернулся на него Мага, до того момента увлеченно игравший на мобильном в гоночки.
– Чо? – вернувшись к реальности, переспросил Гера.
– Ну, ты ща сказал тройка, семерка, чота-чота.
– А… – махнул Гера рукой, – хуй его, брат – сморосил.
– Аа, – недоверчиво посмотрел на него Мага и вернулся к своей игре.
Геракл стал прислушиваться к доносившемуся с первого ряда шуму: распалившаяся ботаничка и препод уже готовы были вцепиться друг другу в глотку, время от времени к ним присоединялся староста группы, своими словами повторявший едва озвученные преподавателем тезисы, предваряя их фразой «а я вот так думаю» – за что удостаивался благосклонных кивков последнего.