— Любопытство к Лоринде. Помимо нескольких очевидных штрихов, она меня обескураживает. Хотел найти кого‑то, кто знает её лучше тех, с кем я говорил до сих пор.
К моменту, когда Гурни вернулся на Уолнат‑Кроссинг, погода снова переменилась. Небо очистилось, трава подсыхала на полуденном солнце, куры азартно клевали кукурузу, которую Мадлен с утра ссыпала в загон, а над низким пастбищем кружили ласточки.
Он поставил ноутбук на маленький столик во внутреннем дворике и начал вновь перебирать записи с камер и фотографии с мест — в поисках любой странности, неожиданности, противоречия.
Час ушёл на просмотр всех файлов по хронологии. Затем он вернулся к видео, где Тейт выбирается из камеры хранения и где он плутает по моргу. После — к записи, где Асперн, переодетый Тейтом, приближается к оранжерее.
Его поразила скрупулёзность маскарада: Асперн копировал замедленную походку Тейта, его сутулость — вероятно, подглядел на слитой в «РАМ‑ТВ» записи. В глаза бросались белые шнурки на кроссовках: те же, что и на самом Тейте в первом видео и на Асперне, замаскированном, — во втором. На втором ролике носовые петли казались заметно меньше — впрочем, деталь настолько мелкая, что даже Асперн мог ею пренебречь.
Он перелистал статичные кадры тела Асперна на полу оранжереи в окровавленной одежде Тейта: дюжина снимков лицом вниз и дюжина — после переворота для осмотра и констатации смерти.
Там банты на шнурках выглядели крупнее, чем, по меньшей мере, на одном из двух предыдущих видео. Он сверил ещё раз. Так и было: на фото банты больше, чем на записи его приближения к дому.
Смысла в этом не было — разве что Асперн, пока шёл по лужайке или уже в теплице, присел подтянуть шнурки. Зачем? Этот человек шёл перерезать женщине горло, неся в кармане чужую отрубленную руку. Остановился бы он ради бантиков?
Значит, либо завязал, либо нет. Если он не завязывал — то, кто завязал? И зачем?
Звонок прервал ход мысли.
Это был Словак.
— Простите, что отвлекаю, сэр. Хотел убедиться, что вы в курсе насчёт Кэрол Морган. Она скончалась, сегодня утром.
— Господи… Как Майк?
— Не знаю. Думаю, он дома.
— Ладно. Спасибо, что сообщили.
Гурни опустил телефон на стол и уставился на пастбище. Для следователя смерть — привычный спутник. Холодный взгляд на неё — часть ремесла. Но эта смерть была иной: удар пришёлся туда, где его профессиональная броня не достаёт, в ту скрытую часть, что откликается не анализом, а болью.
Он снова взял телефон и набрал Моргана.
— Да? — голос прерывался.
— Майк, я только что узнал о Кэрол. Очень сочувствую.
— Кто это?
— Дэйв Гурни.
— Понятно.
— Как ты? Держишься?
— Что? Нет. Не очень.
— Могу чем‑то помочь? Что‑то нужно?
— Нет.
— Уверен?
Он молчал.
— Майк?
Послышался звук — сдавленное рыдание. Или кашель.
Гурни ждал.
— Она не знала, кто я, Дэйв. Я стоял у кровати. Она открыла глаза, посмотрела на меня: «Кто вы?» Так и сказала — глядя прямо. Я: «Это Майк. Твой муж. Это я. Майк». Она: «У меня нет мужа». Я не нашёл слов. Попытался взять за руку. Она отдёрнула. Потом закрыла глаза. И всё. Перестала дышать. Конец.
Снова тот же, уже несомненный, звук — рыдание.
46.
Гурни не знал, сколько просидел в патио. После разговора с Морганом он потерял счет времени.
Опомнившись на пустяке — прямоугольнике жёлтого шнура, который Мадлен натянула у курятника, — он поднялся и подошёл. Вспомнив схему сарая для альпаки, что прислал Деннис Винклер, он обошёл периметр, прикидывая размеры. Вернулся к ноутбуку, полчаса посвятил расчёту пиломатериалов, крепежа, составил список. Стало чуть легче. С годами он привык: маленькие практические дела возвращают душевное равновесие.
Надеясь распутать загадку со шнурками, Гурни снова углубился в файлы. Ещё час ушёл на внимательный пересмотр. В половине шестого позвонила Мадлен: они с Джерри ужинают в Онеонте, потом кино, вернётся после десяти.
Он перенёс ноутбук в дом, к столику у французских дверей, и вновь, кадр за кадром, прошёл все фотографии, где были запечатлены перемещения Билли Тейта и Чандлера Асперна. Он был уверен: среди этих изображений скрыт ответ на загадку с разными размерами бантов.
Прошло три часа, успеха не было. Ответ, казалось, сиял перед глазами — но сознание упрямо его не схватывало. Стоило сделать паузу. Он устал; продолжать натиском было бессмысленно. Он решил прилечь без будильника — позволить мозгу самому назначить срок отдыха.
Усталости хватило лишь на тревожную полудрёму. Её прерывали то шаги Мадлен — она распахнула окна в спальне, то судорога икроножной мышцы, то визгливый лай койотов на верхнем пастбище.