Он вздохнул:
— Звучит нелепо.
— И что?
— По‑настоящему нелепо. Помимо рациональных доводов, есть еще одно: Морган напоминает мне мою мать.
— Почему?
— В его манере есть что‑то жалобное, чего я инстинктивно не терплю. Мать вечно пыталась заставить меня обратить на нее внимание, решить ее проблемы с отцом, выправить тот печальный хаос, в котором она жила. Хвалила меня — за то, что я для нее сделал. Ругала — за то, чего не сделал. Постоянно намекала, что я ей обязан.
— Ты слышишь то же в голосе Моргана?
— Слышу. Я достаточно вменяем, чтобы не позволять этому «эху» управлять решениями. Но слышу.
— У каждого из нас есть эхо.
— Возможно. И это одна из причин держаться на расстоянии. Но, что еще нелепее, есть и причина помочь ему. — Он помедлил.
Она улыбнулась:
— Обожаю нелепые мотивы.
— У нас в участке завелись мыши. По контракту раз в три месяца приезжал дератизатор, но его труда хватало на пару недель. Потом мыши возвращались. Морган принялся устанавливать ловушки — гуманные. Каждый вечер смазывал арахисовым маслом, каждое утро собирал. В обед вез в городской парк. Выпускал. И выслушивал кучу язвительных комментариев.
— То есть, по‑твоему, в нем есть что‑то хорошее? Прелюбодей, любящий мышей, не может быть уж совсем плох?
Гурни пожал плечами.
Мадлен улыбнулась:
— Возможно, твои «за» и «против» вообще не имеют значения. Возможно, все упирается в сложность самого дела.
Они посидели в патио, молча слушая щебет птиц, устраивавшихся на ночлег, пока сгущающиеся сумерки и прохлада не заставили их вернуться в дом.
Утомительный день взял свое, и Гурни отправился спать. Ночь, впрочем, не принесла покоя: его терзали странные сны. В последнем он оказался в здании, похожем на пещеру, стоял в длинной очереди коров породы блэк‑ангус. В воздухе пахло сырой котлетой. С потолка свисали синие и зеленые шарики. Громкоговоритель требовал угадать цвет шаров. Звонил колокол — звал на похороны, где он должен был присутствовать. На стене висела изящная вывеска с курсивной надписью: «БОЙНЯ МОРГАНА».
Звон колокола перетек в трель телефона на прикроватной тумбочке. Полусонный, он взял трубку.
— Гурни слушает.
— Дэйв? — голос Моргана звучал напряженнее обычного.
Он пару раз моргнул, глянув на часы:
— Шесть утра. Что случилось?
— Все перевернулось с ног на голову. Никто не крал тело Тейта. Сучий сын встал и ушел.
— Что?! — Гурни сел, моментально проснувшись.
— Он не мертв. Он сам вышел из морга. И отпечатки в спальне Рассела — его. Он оставил их живьем.
— Откуда известно?
— Гроб. Лаборатория сделала микроанализ расколотого края. Крышку не взломали. Ее выломали изнутри.
Часть II. Ходячие мертвецы
14.
Дорога в Ларчфилд прошла мимо него, Гурни был погружен в размышления. Под тяжестью невероятного, один за другим рушились сценарии, сложившиеся у него в голове.
Еще тревожнее были картины Билли Тейта в закрытом гробу. Если он чудом пережил падение, то, приходя в себя, наверняка чувствовал адскую боль. А затем — ужас осознания, что он в темной тесной коробке. Страшно даже представить. У самого Гурни свело живот: он явственно видел, как Тейт, обезумев, бьется в своем заточении, пока винты защелки наконец не сдаются.
Погруженный в эти мысли, он едва не врезался корову, вырвавшуюся с пастбища. Этот миг реальности вернул его к дороге.
К 7:55 он въехал в Ларчфилд, припарковался, отключил телефон — чтобы не дергали, — и направился в неприлично элегантное полицейское управление. Классическая викторианская атмосфера куда больше подходила чаепитию, чем уголовным расследованиям.
Полицейский в форме встретил его у входа и провел по ковровому коридору в конференц‑зал. Брэд Словак стоял у кофейника: в одной руке — кружка, в другой — здоровенный пончик. Неподалеку Кира Барстоу говорила с жилистой женщиной с острым носом и настороженными глазами. Морган, нахмурившись, одиноко стоял во главе длинного стола, прижав к уху трубку телефона.
Увидев Гурни, он оборвал разговор, опустил телефон и обратился к остальным:
— Все в сборе. Начнем.
Он занял место во главе. Барстоу и жилистая женщина сели по одну сторону, Гурни — по другую. Словак, положив остаток пончика на салфетку, опустился рядом с Гурни.
— У нас чудовищное дело, — сказал Морган.
Напряжение в его голосе было столь сильным, что Гурни невольно ждал, когда у него на лбу выступят капли пота. Сделав глубокий вдох, Морган продолжил: