Забавно: как раз незадолго до этого я хвастался, что не передозировался ни разу в жизни. И тут-то это и случилось. Во всём виноват Джонни. Он обычно так безжалостно банчит препарат, что мы всегда кладем в ложку его чуть-чуть больше, чтобы компенсировать дозу. И что, вы думаете, вытворил этот говнюк? Взял да и подсунул мне чистый героин. Такой, от которого в буквальном смысле перехватывает дыхание. Тупой он после этого засранец. Свонни, видно, дал врачам адрес моей мамы. Поэтому, после того как моё дыхание пришло в норму, меня привезли из больницы сюда.
И вот я очутился в круге ада, знакомом всем торчкам. Меня ломает так сильно, что я не могу спать, но я так слаб, что не могу бодрствовать. Сумерки чувств, когда не ощущаешь ничего, кроме сокрушительной, всепроникающей боли в душе и теле. Внезапно я замечаю, что моя мама сидит рядом на краю кровати и молча смотрит на меня.
Как только я замечаю её, мне становится так неуютно, словно она уселась у меня прямо на груди.
Она кладёт руку на мой потный лоб: её прикосновение вызывает у меня отвращение и омерзение, я чувствую, что меня унизили.
— Ты весь горишь, мой мальчик, — говорит она ласково и покачивает головой, глядя на меня с заботой.
Я вытаскиваю руку из-под простыни, чтобы оттолкнуть её, но она понимает мой жест неверно и, схватив мою руку обеими своими, сильно сжимает её. Я готов заорать от боли.
— Я помогу тебе, сынок. Я помогу тебе справиться с болезнью. Ты останешься здесь со мной и отцом, пока тебе не полегчает. Мы победим, сынок, мы обязательно победим.
Её глаза поблескивают, а в голосе звучит нездоровый энтузиазм борца за святое дело. Ох, помолчала бы ты, мама!
— Это скоро пройдёт, сынок. Доктор Мэттью сказал нам, что абстинентный синдром — это вроде тяжёлой простуды.
Интересно, когда это в последний раз доктор Мэттью проходил через ломку? Мне бы очень хотелось запереть этого опасного старого хрена в камере с обитыми стенами на пару недель, вкатить ему пару инъекций диаморфина на прощание, а затем оставить наедине с собой. Думаю, он мне этого никогда не забудет. А я в ответ буду просто покачивать головой и говорить; «Да что ты, право, приятель? Что ты ноешь, какие проблемы? Подумаешь, тяжёлая простуда!»
— Он хотя бы дал тебе темазепан? — спрашиваю я.
— Нет! Я сказала ему, что мы обойдёмся безо всякой этой пакости. Я помню, что тебе потом отказаться от него было ещё тяжелее, чем от героина. Судороги, тошнота, понос… ты был просто в жутком состоянии. Хватит лекарств!
— А может, мне всё же будет лучше полежать в больнице? — с надеждой спрашиваю я маму.
— Нет! Никаких больше больниц, никакого метадона. Тебе от него только хуже, сынок. Ты же сам мне это говорил. Ты солгал мне, сынок. Солгал собственным матери и отцу. Ты принимал метадон и продолжал при этом колоться. С сегодняшнего дня, сынок, ты должен завязать с этим навсегда. Ты останешься здесь, чтобы я могла не спускать с тебя глаз. Одного мальчика я уже потеряла, я не хочу потерять второго! — И слёзы переполняют глаза моей мамы.
Бедная мамочка, она всё ещё не может простить себя за этот дурацкий ген, из-за которого мой братец Дэйви родился овощем. Винит себя за то, что после стольких лет борьбы за него она не выдержала и поместила его в больницу. Я помню, как она страдала, когда он умер в прошлом году. Мама знает все, что думают о ней соседи, а соседи считают её легкомысленной и бесстыжей из-за того, что она красится под блондинку, носит молодежную одежду и употребляет пиво «Карлсберг спешиал» в больших количествах. Они также считают, что мать и отец воспользовались инвалидностью Дэйви для того, чтобы выбраться из Форта и получить эту уютную муниципальную квартирку у реки, а затем цинично спихнули бедного уёбка в психиатрический интернат.
Подобные тривиальные рассуждения, забивающие болт на факты и подпитанные мелкой завистью, быстро становятся частью городской мифологии в таком местечке, как Лейт, населенном в основном мерзкими ублюдками, постоянно сующими нос в чужие дела. Лейт — это помойка для обездоленных белых отбросов общества, которых полным-полно в стране, которая сама по себе — помойка. Часто говорят, что Ирландия — это помойка Европы. Наглый пиздеж. Помойка Европы — это Шотландия. У ирландцев хватило духу, чтобы отвоевать назад свою страну — хотя бы большую её часть. Я помню, как меня однажды задело, когда в Лондоне Никсин братец назвал шотландцев белыми ниггерами в юбках. Теперь я понимаю, что оскорбительным в этом заявлении был только расизм, проявленный по отношению к чернокожим. В остальном это просто констатация факта. При этом все считают, впрочем, что из шотландцев получаются хорошие солдаты. Возьмите хотя бы моего братца Билли.