Кении совершенно прав, и хотя, по правде говоря, он сам фрукт ещё тот, но, несмотря на все его недостатки, я всё же предпочту блудливого католического засранца неумытому протестантскому ублюдку. Ну и генеалогическое древо мне досталось: папистские блудливые засранцы по маминой линии, неумытые оранжистские ублюдки — по папиной.
Я отхлебываю виски из стакана, наслаждаясь его горьким вкусом и тем, как оно обжигает мне горло, и морщусь, когда оно стекает в мой нездоровый желудок. Затем я отправляюсь в туалет.
Шэрон, подружка Билли, как раз выходит оттуда. Я стою у неё на пути. За всё время нашего знакомства мы с Шэрон обменялись, может быть, десятком-другим фраз. Она пьяна и ничего не соображает, её лицо покраснело и опухло от беременности и выпитого спиртного.
— Постой, Шэрон. Нам нужно, типа, поговорить немного. Здесь самое укромное место.
Я заталкиваю её в туалет и запираю за нами дверь.
Я начинаю щупать её, неся при этом разную ерунду о том, что в такое время мы должны все поддерживать друг друга. Я мну её вздутый живот и несу что-то на тему того, какую большую ответственность я чувствую по отношению к моему племяннику или племяннице. Мы принимаемся целоваться, и я скольжу рукой вниз, нащупывая швы трусов через мягкую хлопчатобумажную ткань её просторного платья для беременных. Вскоре я добрался уже до её ватрушки и начал её охаживать, а Шэрон ухватила меня за болт и вытащила его наружу из моих штанов. Я всё ещё продолжаю нести всякую чушь, рассказывая ей, как я её уважаю как женщину и человека, что ей, в сущности, уже совсем не интересно, потому что она уже встала на колени, но надо же говорить ей что-то приятное. Она берет мой брандспойт в рот, и он тут же начинает набухать. Сразу видно — уж что-что, а сосать она умеет. Я думаю о том, как она занималась этим с моим братом, и тут же озадачиваюсь тем, что могло случиться с его членом при взрыве.
Если бы только Билли мог видеть нас сейчас, думаю я, испытывая при этом к нему странным образом некоторое почтение. Тут же я задумываюсь над тем, может ли он видеть нас, и мне очень хочется, чтобы это было именно так. Как только я чувствую, что вот-вот кончу, я извлекаю член у Шэрон изо рта и ставлю её раком. Я задираю на ней платье и стягиваю с неё трусы. Её тяжёлый живот свисает до самого пола. Сначала я пытаюсь вставить ей член прямо в жопу, но отверстие очень тугое, и мне больно.
— Не сюда, не сюда, — говорит она, так что я перестаю искать взглядом какой-нибудь крем и засовываю мои пальцы ей прямо в ватрушку.
Она пахнет очень сильно, но и от моего члена запашок ещё тот, к тому же у него на головке налипла здоровенная блямба из смегмы. Нельзя сказать, чтобы я уделял особенно много внимания личной гигиене. Не знаю, что уж тут большую роль сыграло: то, что у меня в роду есть неумытые протестанты, или то, что я торчок.
Учитывая пожелания Шэрон, я начинаю пялить её прямо в главную дыру. Это похоже на иллюстрацию к известному выражению «ковырять спичкой в проруби», но вскоре я нахожу верный ритм, и её дыра сжимается вокруг моего дурачка. Я думаю о том, что она, наверное, вот-вот разродится, и я начинаю представлять себе, что, возможно, конец моего члена попадает плоду прямо в рот. Минет и палка в одном флаконе. Это беспокоит меня. Говорят, что занятия сексом полезны для нерожденного ребенка, что это способствует кровообращению или какой-то другой херне в том же роде. Впрочем, мне глубоко наплевать на самочувствие будущего спиногрыза.
— Стук в дверь, за которым следует гнусавый голос тётушки Эффи:
— Что вы там делаете?
— Всё в порядке. Шэрон стало плохо. Она выпила лишнего, а ведь она в положении, — мычу я.
— Ты за ней присмотришь, сынок?
— Ага… конечно, присмотрю… — пыхчу я, в то время как Шэрон стонет всё громче и громче.
— Ну тогда ладно.
Я спускаю и тут же вытаскиваю член. Затем я осторожно кладу её на пол, помогаю ей перевернуться на спину и извлекаю из выреза платья её огромные, налитые молоком сиськи. Я припадаю к ним словно младенец. Она поглаживает меня по голове. Я чувствую себя просто великолепно, мне очень хорошо.
— Всё было просто зашибись, — шепчу я удовлетворенно.
— Мы же ещё с тобой увидимся? — спрашивает она. — Обещаешь?
В голосе её звучит отчаянная мольба. Какая же она блядь.
Я сажусь и начинаю целовать её лицо, которое похоже на разбухший, переспелый плод. Не хотел бы я слишком завязываться на это дело. Эта сука думает, что довольно разок перепихнуться, чтобы заменить одного брата на другого. Беда в том, что, возможно, она не так уж далека от истины.