Уорт была достаточно проницательна, чтобы понять значение полученных сведений, и достаточно хитра, чтобы этого не показать. Очень может быть, решила она, что опытный и умный Тенор скоро выяснит истину — кто такой этот Каменный придурок, а потому рискнула вернуться в Файфилд и поскорее убить Тенора, а заодно и Смок, тамошнюю элдрен,— представив все это делом последователей Камня.
Уорт оправдывала себя тем, что Слово оскорблено провалом Тенора в поимке Бичена, само присутствие которого в Файфилде было вызовом Слову. На самом же деле со смертью Тенора ей самой легче будет получить награду за поимку Крота Камня.
Из ее молитв явствует, что поведала приближенным Уорт о своих намерениях:
— Слово ведет меня, Слово говорит мне, что наше терпение будет вознаграждено, что грядет наш час. Я вверяю свою жизнь Слову. Я отправляюсь в дальний Кэннок и буду просить там Люцерна, отца нашего в кротовьем мире, нашего возлюбленного будущего Господина Слова, о безотлагательной помощи. Он даст мне полномочия действовать против Крота Камня должным образом. Разве это не растленный Данктон породил отступника? Он! Разве не должно за это Слово покарать Данктон, как оно покарало Священные Норы Аффингтона? Должно, и так будет! Такова великая задача Кум-нора, и этим он навеки войдет в историю. Ваша элдрен вернется и поведет вас и всех, кого соберем, на Данктонский Лес.
— Но, элдрен, это место заброшено, там полно заразы!
— Крот, ты прав — только такое место и могло породить зло, называемое Биченом! Но не беспокойтесь, Слово поведет нас и защитит от болезней.
Затем она распорядилась, чтобы до ее возвращения все вели себя тихо и неприметно, и, завершив приготовления, все еще не до конца понятая, не оцененная по заслугам, элдрен Уорт вместе с двумя приближенными отправилась на север, в Кэннок, чтобы исполнить свое зловещее предназначение.
За короткое время Люцерн со своими сидимами переустроил Кэннок, и система, в которой раньше были только скучные тоннели, приобрела теперь какой-то порочный блеск. А зараза, которую Слово приносит всюду, куда бы оно ни пришло, и которая поселилась в тоннелях Верна, теперь заполнила ходы, норы и гроты Кэннока.
Мэллис, всегда внимательная к нуждам Люцерна, как к своим собственным, следила за переустройством этого места и оборудовала Люцерну жилище в центре южной окраины Кэннока, достаточно близко к помещению общины, где кроты собирались вместе, чтобы посмотреть и послушать, что происходит.
В Верне она привыкла к тайным ходам и укромным местам для подслушивания и велела прорыть такие же в Кэнноке. Мало что происходило в системе без ее ведома; обо всем докладывалось Люцерну и о многом Терцу.
Так в Кэнноке, как и в Верне, появилось страшное место, о котором кроты предпочитали не говорить.
Оно находилось у подножия склона к востоку от Кэннока, где протекали подземные воды и где они вымыли несколько полостей — глубоких, сырых, неуютных, с гулким эхом. По указанию Мэллис их углубили и замуровали таким образом, что получились камеры, где удобно было держать кротов. Единственное, что не могло здесь послужить причиной смерти узников, — это жажда, так как вода капала и сочилась повсюду, образуя вязкие лужи и грязные ямы. Это место так и назвали — Ямы, и это слово напоминало всем, кто слышал его, что отсюда так же трудно выйти живым, как из Бернских Клоак.
Ямы располагались на разных уровнях. В нижних тоннелях всегда было холодно и сыро, потому что их периодически заливало водой, когда снаружи лили дожди, и тогда внизу все заполнял рев несущейся воды. Воздух в глубоких камерах был затхлый, свет в них не проникал. Крот, заключенный в такие камеры, был обречен на постоянную темноту, а единственными звуками, проникающими сюда, были угрожающий рев воды да шарканье лап, когда узникам приносили какую-нибудь вонючую еду.
Несколько верхних камер были сравнительно благоустроены, и те, кого ненадолго заточали в Ямы, не догадывались о страхах и мучениях кротов во мраке и безмолвии нижнего уровня.
В Ямах заправляли всеми делами трое: Мэллис, самая могущественная из всех, Друл, отвечающий за служащих здесь гвардейцев, и Слай, который дотошно записывал все о заключенных, но никогда надолго у них не задерживался.