— Да, Мэллис?
— Придвинься ко мне, это поможет тебе успокоиться и уснуть.
— Эта кротиха...
— Бедняжка Бетони?
— Она самая.
— И что?
— Мне бы хотелось поговорить с ней. Разузнать кое-что про Биченхилл.
— Опять? Она не скажет ничего нового. Иди ко мне.
Она улыбнулась и потерлась о него бедрами. Теперь ей хотелось кротят, детей от Господина Слова, хотелось родить наследника, чтобы укрепить свое высокое положение матери будущего Господина Слова.
После появления Бетони та же мысль не давала покоя и Люцерну — будто, став отцом, он мог каким-то странным образом заполнить пустоту своей жизни, возникшую с утратой Хенбейн, а потом с появлением известия о брате и сестре, которых никогда не знал.
Люцерн повернулся к Мэллис и овладел ею. Они предавались любви неистово, его когтистые лапы оставляли глубокие царапины на ее спине, а зубы кусали ее плечи, — наглядный урок того, как близка любовь к ненависти, а ненависть к убийству.
— Ты так меня ненавидишь, словно я твоя мать, — в упоении кричала Мэллис.
И она была близка к страшной правде.
Но когда все заканчивалось и энергия их иссякала, Мэллис отпускала его для долгих бесед с Бетони, во время которых он только смотрел на нее и снова и снова задавал один и тот же вопрос:
— На кого они похожи?
— Мне больше нечего сказать...— шептала Бетони.
— Говори, не то я снова отправлю тебе в Нижние Ямы, как прошлый раз, в наказание. Скажи хоть что-то новое — и останешься здесь.
— Они... — И Бетони безутешно плакала, потому что не осталось уже ни одной тайной подробности из ее жизни с Уорфом и Хеабелл, которую этот крот, так похожий на них, не вырвал бы из ее сердца. Хуже всего было, что она начинала ненавидеть их обоих за те муки, которым этот крот подверг ее из-за них.
— Да благословит тебя Слово, Бетони,— говорил он ей. — Признай меня своим Господином, пусть это будет твоим Искуплением, пусть могущество Слова не оставит и тени воспоминаний о Камне.
— Но... н-но...
Она смотрела сквозь слезы на затвердевшие рубцы, где раньше были ее когти, смотрела на сырой пол, на мрачные стены, на щели наверху, где мерцал мертвый свет. Где-то закричал крот, и Бетони осмелилась сказать:
— Н-но Камень — это все, что у меня осталось.
— Никакого Камня нет.
Откуда в кротах берется мужество, которое так долго не изменяло Бетони, откуда они черпают надежду?
— Он есть, — сказала она. — И он найдет тебя.
К середине ноября донесения троек уже регулярно поступали, и каждый день сидимы приносили в Кэннок известия о камнепоклонниках и Камне.
Люцерн и Хранители, казалось, постоянно совещались, обдумывая и взвешивая донесения по мере их поступления, и в тоннелях царила атмосфера секретности и возбуждения, а также ожидания.
Хотя Люцерн и Терц держали свои замыслы в тайне, но по разговорам сидимов в ходах можно было определить, к чему идет дело. Хранители спорили, где и когда нанести карающий удар великого похода, который Люцерн почти пообещал в октябре, перед отправлением троек. Где и когда... и насколько решительно.
Мнение сидимов зависело от того, откуда поступали их собственные донесения. Вернувшиеся с востока видели там широкое наступление Слова и настаивали, что кара должна быть скорой и полной.
Тройки из Мидленда и с западных низин, где Слово было в силе, а малочисленные камнепоклонники изолированы, соглашались, что удар нужен, но настаивали на ограниченной показательной операции в одной области или системе.
Кроме этих имелись мнения тех троек, что вернулись с юго-востока, из старой цитадели веры в Камень, где находились некогда могущественные Священные Норы Аффингтона. Странные и мрачные вести пришли из этого важного района: тройки, направленные в Бакленд, вернулись с донесением, что Вайр умер от чумы и теперь в Бакленде нет вождя; более того, что тройка, возглавляемая Тенором Ниддским, была убита в Файфилде тамошними камнепоклонниками, Файфилд же имел большое символическое значение, поскольку являлся одной из Семи Древних Систем Камня.
Это окончательно вывело из себя Люцерна, который надеялся, что эта тройка выяснит, насколько правдивы утверждения, что его отец Триффан вернулся в Данктон из Верна. Если он жив... Но эта навязчивая мысль была развеяна ошеломляющим известием, что несколько баклендских троек получили подробные донесения о некоем юродивом, которого местные камнепоклонники осмеливались называть Кротом Камня, что привело будущего Господина Слова в некоторое замешательство...
— Что скажешь, Мэллис?