Люцерн явился в полдень, его сопровождали Хранители. Мало кто из гвардейцев когда-либо видел подобное зрелище, и по тоннелям у подземного перехода пробежал шумок предвкушения. Хранители молились, сидимы пели, а вездесущий Терц был холоден как лед.
Элдрен Уорт знала свое место и то, как удержать его. Только дождавшись вызова, она подошла к Терцу и вкратце доложила, что выяснила.
— Думаешь, Триффан здесь?
— Я знаю, что он здесь, — ответила она и рассказала, что удалось выпытать у захваченного крота.
— А Бичен, Крот Камня?
— Едва ли. Известно, что он покинул эту систему и не собирался возвращаться. Но Фиверфью, мать Крота Камня, предположительно все еще здесь — если не умерла. Она не могла отсюда выбраться.
— Бичен выбрался,— ледяным тоном проговорил Терц.
— Это произошло до того, как подземный переход взяли под контроль мои кроты, Двенадцатый Хранитель.
— Ладно. Ты хорошо поработала, элдрен Уорт.
— Я служу только Слову и его воле, выражаемой будущим Господином Слова и его слугами, — ответствовала Уорт.
— Мне это известно, элдрен Уорт, мне это хорошо известно.
День был холодный, серый, безветренный, но к вечеру небо стало проясняться, и с севера подул свежий ветер. .
Терц скрылся, Люцерна и Мэллис никто не видел, часовые гвардейцы поеживались и переглядывались, не смея поговорить друг с другом. Слово подавило их; Слово внушало трепет; ночью Слово собиралось проявить свою мощь.
Понемногу сгустились сумерки, земля и растительность приобрели расплывчатые очертания, и над местом, где собрались кроты, появились ревущие совы — их было больше, чем обычно, и, пока небо темнело, их вопли становились все громче, а глаза разгорались все ярче.
Короткие, резкие команды привели гвардейцев в состояние готовности для взятия Данктонской системы, и Клаудер, принявший командование, забрался на возвышение, откуда мог всех видеть.
Когда больше дел не осталось, Уорт встала у выхода из подземного перехода, чтобы лучше видеть начало наступления. Она смотрела на темнеющие склоны, и когти ее чесались. Она видела Друла и вышедшего вперед Клаудера, но Слай был с будущим Господином, его видно не было.
— Святое Слово, мать моя и отец мой, принеси покой слуге твоему Люцерну и всем слугам твоим здесь. Научи нас смирению перед тобой, научи нас всему, чтобы мы узнали, как следовать твоему славному пути. Святое Слово, мать моя и отец мой... — шепотом молилась Уорт.
Передовой отряд, готовящийся войти в систему, замер. Лапы выпрямились, рыльца вытянулись, глаза насторожились. Уорт наблюдала за ними. Она не отвечала за передвижения гвардейцев, за грядущий обряд и величие ритуальной ночи и могла спокойно насладиться всем, что вот-вот должно было начаться. Она выполнила свою часть работы и теперь увидит вступление кротов Слова в систему и его кульминацию — первое посвящение Господина Слова на юге. Уорт роняла слезы благодарности за то, что в такой момент оказалась здесь.
— Святое Слово, мать моя и отец мой...— проговорила она тихо, когда раздался приказ и первый отряд двинулся вперед. — Святое Слово, да будет слава твоя, да упадет окончательный мрак твой на презренную власть Камня...
Сумерки сменились темнотой, делать здесь больше было нечего, и Смитхиллз уже направлялся от подземного перехода к склону, когда сбылся худший из кошмаров немного задержавшегося Скинта.
Не веря своим старым глазам, Скинт смотрел, как одна, потом две, потом три колонны гвардейцев появились из подземного перехода и начали взбираться по склонам: одна по левому, другая по правому и самая большая — по среднему, прямо к Высокому Лесу.
Никто, даже Смитхиллз, лучше Скинта не понимал всего значения происходящего. Так велико было число гвардейцев и с такой решимостью шли они вперед, что несколько мгновений он только пораженно смотрел на них.
— Смитхиллз! — позвал Скинт, обернувшись и не опасаясь, что его услышат. Теперь это не имело значения, потому что он знал: даже если бы возраст данктонских кротов был вдвое меньше, а число их вчетверо больше, они не могли бы противостоять такой силе. Гвардейцы подходили все ближе, ближе и ближе.
— Смитхиллз! — позвал он снова, поднимаясь по склону со всей скоростью, какую позволяли старые лапы.
Но Смитхиллз был далеко и, похоже, не слышал; до этого Скинт сказал ему, что хочет побыть один и потом сам придет вслед за ним. Смитхиллз знал, что этой ночью Скинт может в последний раз постоять дозором, потому что, даже если он что-нибудь заметит, где связные, где прикрытие, где кроты, способные сражаться? Все или ушли, или состарились, или давно умерли. И вдруг — «Смитхиллз!».