— Почти все время он был, в общем, обыкновенным кротом,— вспоминал Хей,— но иногда, когда рядом появлялся кто-нибудь истинно верующий, вроде Тизл, казалось, словно вместе их было больше, чем двое. Глядя на них, мы словно озарялись излучаемым ими светом. И тогда эти двое могли творить чудеса, они заставляли кротов опомниться, словно нам только того и надо было — увидеть свет в его правдивых глазах, чтобы снова стать единым целым.
Некоторые думают, что так было всегда, но это неправда. Сам я не раз видел его до того момента со <трои Тизл и, если честно, был разочарован, не разглядев в нем ничего особенного. Обычный здоровый парень, из него вышел бы хороший летописец и даже боец, если нужно, но не более того... Однако когда я увидел его глазами Тизл, то уже не мог забыть. И другие кроты, увидев, готовы были следовать за ним на край кротовьего мира или прийти с края кротовьего мира, просто чтобы увидеть его снова...
Что бы ни увидела и ни почувствовала Тизл, она, во всяком случае, недолго испытывала благоговейный трепет. Природная естественность заставила ее подойти и прикоснуться к Бичену с той же теплотой, как раньше к Триффану.
— Добро пожаловать, крот, добро пожаловать, — сказала она.— Дай мне посмотреть на тебя. Ведь я видела тебя в последний раз, когда тебе отроду было всего несколько мгновений, а теперь — посмотрите! Совсем взрослый — или почти совсем. В ту ночь вокруг тебя сиял такой свет, что всех, кто на тебя глядел, словно ослепило, а вот я в ту самую ночь обрела зрение, как всем известно, хотя никто об этом не говорит. Ну и я скажу! Это верно, как то, что я стою здесь. Однако ты этого не помнишь.
Бичен покачал головой. Старая кротиха продолжила:
— Я — Тизл, и ты еще меня узнаешь. Наверное, Триффан ни разу не называл тебе моего имени. Но вот она я, какая есть, и сделаю для тебя все, что в кротовьих силах.
Бичен совсем растерялся и только ласково гладил старую кротиху. Триффан объяснил Тизл, что они ищут кое-какие тоннели, а поскольку к ним присоединились другие, он надеется и на ее компанию.
— А кто живет в этих тоннелях? — спросила Тизл.
— Сейчас? Не знаю. А раньше там жила Ребекка, но это было еще до тебя. До всех нас, не считая меня. Впрочем, и к моему появлению она уже давно покинула эти тоннели. Но Комфри показывал их мне.
— Да, — неопределенно сказала Тизл, более заинтересованная Биченом, чем тоннелями, — это было до меня.
Они пошли дальше, болтая, споря, смеясь и иногда затихая, чтобы восхититься лесом.
— Ты не знаешь, мы хоть приблизились к этим тоннелям? — наконец спросил Хей.
Озадаченно оглядевшись, Триффан покачал седой головой.
— Я скажу вам, к чьим тоннелям мы приблизились, — сказала Тизл. — Здесь живет Кроссворт!
Хей и Боридж застонали, но Триффан вдруг оживился, поднял рыльце и принюхался.
— Это где-то рядом! — сказал он и быстро двинулся вперед.
— Но это участок Кроссворт, — напомнил Боридж.
— Да, Кроссворт,— подтвердила Тизл.
— Это то самое место, — принюхавшись, сказал Триффан.
— Она тебе не обрадуется! — предупредила Тизл. — Это сердитая кротиха, но даже если она не сердится, все равно еще до окончания дня откусит тебе голову.
— Это несомненно...— начал Триффан со все большей уверенностью.
— Камень явно не с ней, — сказала Хизер, — и когда я в последний раз пыталась поговорить с ней о его величии, она употребила очень неприятные выражения. Мне стоило больших усилий найти в себе достаточно великодушия, чтобы попросить Камень простить ее. Но в конце концов я сделала это, вспомнив историю о...
— Ты права, Хизер, — прервал ее Боридж, — она не очень приветливая кротиха.
Пока они говорили, из норы неподалеку высунулось явно недоброжелательное рыльце, за ним злые серые глаза, а затем маленькие сморщенные лапки. Да, определенно это была неприветливая кротиха, и склонность противоречить во всем была словно написана на ее сморщенном рыльце и горела в негодующих глазах.
Однако каких только чудес на свете не бывает! Кроссворт попыталась улыбнуться, хоть это и потребовало от нее огромного напряжения и вызвало истинную муку.
Но эта мука была ничто по сравнению с той, какую кротиха испытала, когда произнесла, а точнее, с огромным неудовольствием выплюнула столь невыносимые для ее губ слова:
— Добро пожаловать.
Все были поражены; если бы деревья вокруг вдруг запели и заплясали, это не вызвало бы больше удивления.
— «Добро пожаловать»? — переспросил ошеломленный Хей.