А больше никто не проронил ни слезинки, да и глаза Хенбейн стали жестче, когда она вспомнила, что смерть этой кротихи сулит ей надежду на победу над Люцерном, и Хенбейн пожалела Мэллис, но не более того.
Постепенно всех поразила странная и грозная тишина; казалось, темный звук достиг пика и на этом его устрашающее действие на кротов закончилось. Теперь отраженное от Скалы эхо начало замирать, а кроты познали страх, худший, чем знали до сих пор, — страх тишины, о существовании которой раньше не подозревали и в которой крот, как учит Слово, становится и вправду ничем.
Вот в этой-то тишине кроты увидели, что Мэллис еще жива. Она вцепилась в Скалу, с кощунственными проклятиями борясь за жизнь. Ее не затянуло в бездну, ее когти ухватились за какой-то выступ или трещину у самой пещеры, а темный, злобный поток бурлил вокруг ее тела. Мэллис больше не кричала, и в наступившей тишине кроты услышали ответ на свое гортанное смертное пение.
— Нет! — прошептала Мэллис, и это слово прозвучало как обвинение им.
Все дрожали, все чувствовали злобу и растерянность. Та, что должна была умереть, не умерла. Скале бросили вызов. Скалу унизили. И все же это был величественный момент, момент откровения, а выжившая, но еще не спасшаяся Мэллис посмела рассмеяться!
И тогда Люцерн двинулся вперед. Словно мрачные тени ожили и двинулись на свет. Будто сами очертания грота начали меняться.
— Хранитель-Наставник, — сказал Люцерн, демонстративно не обращая внимания на мать. — Я произнесу Клятву Согласия. Сейчас же!
— Нет! — крикнула Хенбейн.
Клаудер обернулся к ней, готовый напасть, но Терц прошептал:
— Послушник Клаудер, ты еще не сидим. Обряд не завершен. Но нарушает Закон Слова сама Госпожа. Этот крот хочет произнести Клятву Согласия, и ему нельзя отказать.
Хенбейн беспомощно смотрела, как Клаудер снова повернулся к Люцерну, наклонился к нему, словно защищая, и не было там никого, кто мог бы остановить или перебить последнего послушника, когда он вошел в воду.
— Я верю... Да, я верю в это... С помощью Слова...— громкой скороговоркой произносил он ответы.
Терц выполнял одновременно свою роль и роль Госпожи. Шок от столь явного кощунства был почти осязаем, и некоторые из Хранителей в замешательстве переминались, готовые запротестовать. Но вокруг Люцерна словно сконцентрировался свет и величие момента, и так уверенна, так быстра и ошеломительна была его речь, так сочеталась она со светом и тьмой, царящими в пещере, так отвечала вызову борющейся из последних сил у самой Скалы Мэллис, что никто не посмел помешать Люцерну и тем самым нарушить обряд. А если бы кто-то и попытался, то с большой долей уверенности можно сказать, что Клаудер поднял бы на него когти и вышиб из него жизнь.
Терц дал знак Клаудеру подойти, и они вдвоем — самый главный из Хранителей и послушник, последним прошедший посвящение, — подошли к Люцерну, чтобы погрузить его в очищающие воды озера.
Но даже здесь ритуал был нарушен.
Нетерпеливо махнув лапой, Люцерн сам повернулся к Скале за озером. Он опустил лапы в воду и обдал себя каскадом сверкающих брызг.
— Слово, служению тебе я отдаю всего себя, — сказал он. — Твоей милости я вверяю свое тело, твоей воле отдаю свою душу, твоим целям посвящаю свою жизнь!
С этими словами он бросился в воду и поплыл к Скале, но не_левее и не правее, а прямо к ее темному сердцу, в самую середину, где ждала помощи Мэллис.
Никто из свидетелей судьбоносного в вернской истории момента, кроме Хенбейн, не отрицал зловещего великолепия этого чудесного и ужасного зрелища. Ей же он показался моментом возвращения зла.
Все дальше плыл Люцерн, быстро и уверенно, казалось, само озеро и Скала обеспечивают ему успех.
Воды несли его вперед, луч света, падая на Скалу и играя в отражениях, освещал ему путь.
Это было становление Господина Слова. Это было возрождение сцирпасской власти. В этом было нечто от силы, которая заставит всех увидевших ее следовать за ним всегда. Всех, кроме Хенбейн.
Люцерн подплывал к Мэллис справа, бросая вызов течению, которое должно было снести его. Он отвернулся от Скалы и не касался ее, будто не нуждаясь в поддержке.
— Вернись к новой жизни! Я приказываю тебе! — крикнул он Мэллис.