А сейчас… нет, не удивление было на его лице от неожиданности, а стыд. Вел он себя в вагоне мерзко; как будто и сделал хорошее дело — спас революционера, а чувствованьица у него при этом были не достойные настоящего человека… «Чистоплюй, либералишка», — подумал я и поймал себя на нараставшей во мне неприязни к моему «благодетелю». А как ведь он мне понравился на вокзале! Бывают такие встречи, которые хороши только как мимолетные, а при повторении тускнеют или раздражают.
— Никандр Дмитриевич Филоматицкий, штабс-капитан, мой друг и достойнейший офицер. Знакомьтесь, Павел…
Штабс-капитан стоял как связанный. Много, наверное, разнообразных и, может быть, противоречивых соображений и предрассудков боролось в нем. Я чуть поклонился и, избегая рукопожатия, сел к столу. Чесались руки сразиться и растрепать какие там ни на есть житейские его «принципы». Но не до того мне было в этот беспокойный вечер, когда мой друг Сундук, может быть, уже в тюрьме…
— Что такое с вами, Павел? Что такое с вами, Никандр Дмитриевич?
Профессор, конечно, не мог не заметить странности нашей встречи.
— Вы знакомы, что ль? Ей-богу, знакомы!
Я молчу. Пусть первым скажет офицер, мне хочется испытать его.
Профессор усаживает нас за стол. На столе много вина.
— Знакомы ли мы? Наши занятия слишком далеки друг от друга, — отвечает офицер, — нас мог бы свести разве случай…
Я решаю поддразнить:
— Какой же это, на ваш взгляд, был бы случай: добрый или досадный?
— Не безразличный для обеих сторон… так полагаю… не безразличный!
— Вы… две противоположности, — неожиданно говорит профессор.
— Не при всех обстоятельствах обязательно мы противоположности… — говорит офицер. На его лице как будто против воли зажигается и тотчас соскальзывает улыбка. Он опять начинает мне чем-то нравиться.
— Хорошо сказано, — цепляется за брошенный крючок для разговора Иван Матвеевич, — хорошо сказано. Именно, именно так. Несомненно, вы оба исходите из какой-то одной и той же посылки.
— А например? — спрашивает офицер.
— Я имею в виду любовь к своему отечеству… Так я говорю, Павел?
Я снова медлю с ответом: пусть, пусть раскроется офицер.
— Вот как? — отзывается он. — Для одной из сторон это, бесспорно, так. Но верно ли это будет для другой?
Только из вежливости он придает словам вид вопроса, а на самом деле у него это звучит как утверждение своего превосходства над революционером. Ему кажется, что он нашел плацдарм, на котором, завяжись спор, он выйдет победителем.
Нет, такой позиции я ему не отдам!
— К какой же из этих двух сторон вы относите себя? — говорю я. — Действительно ли служите вы отечеству или только людям, которые распоряжаются отечеством в своих корыстных интересах?
— Вы ошибаетесь, корыстные интересы тут ни при чем, армия охраняет все то благородное, что создано родиной на протяжении веков и что является ее устоями.
— Разве только благородное? Я что-то не слыхал, чтобы вы, офицеры, делали различие и, скажем, боролись с «неблагородным» в устоях. И затем — неужели только прошлое вами охраняется? А о будущем своего отечества вы не думаете? Ведь мир не стоит на месте… Какому же будущему вы служите?
Офицер не нашелся что сказать. Вмешался профессор:
— Знаете, Павел, я не могу без раздражения слышать, когда вы говорите о будущем… Будущее для вас, — по-моему, только оправдание вашего безразличия к немедленному улучшению настоящего. Мы вот тут с Никандром Дмитриевичем до вашего прихода скорбели и предавались горькому сетованию на непорядки на нашей дорогой Руси… Никандр Дмитриевич говорил об армии, об ее печалях…