Офицер налил всем нам помри.
— Хоть и французское, не русское, но выпьем.
Иван Матвеевич продекламировал:
Офицер поднес мне бокал:
— Чокнемся… Вы внушаете мне уважение. Мы найдем, несомненно, объединяющий нас тост…
— За Россию, — закричал профессор.
— Идет, за Россию, — отозвался офицер.
— Нет, — сказал я, — не буду…
Офицер растерянно развел руками:
— Вот это неожиданность так неожиданность! Пожалуй, самая большая за весь наш разговор… Почему не хотите выпить за Россию?
— За какую Россию?
— Существует одна Россия…
— Нет, две.
— То есть как же две?
— Ваша и наша…
Офицер махнул примирительно рукой и протянул ко мне свой бокал.
— Ладно. Оставим спор. Давайте за прогресс!
— Мы тоже его по-разному понимаем.
— Вот несговорчивый! — рассердился Иван Матвеевич.
— Знаете, Павел Иванович, — сказал тепло и очень дружески офицер, — я нашел тост, который уж, бесспорно, нас объединит и от которого вам нельзя будет отказаться. Вы мне так понравились… В вас столько убежденности, столько юношеской душевной чистоты…
— Насчет душевной чистоты — это я могу подтвердить от всего сердца! — с горячностью закивал профессор.
Офицер продолжал свою речь:
— Выпьем… за вас, за ваше здоровье!
— Ура, ура! — прокричал Иван Матвеевич и осушил бокал с такой торопливостью, что даже не чокнулся со мной.
— За меня?.. Но только с одним условием, для вас абсолютно неприемлемым… Уж если за меня пить, то пейте за дело, которое составляет для меня жизнь… Значит, извольте пить за революцию…
— Вот чертова непримиримость у мальчишки! — не в шутку сердясь, сказал Иван Матвеевич. — И главное — узость, узость, именно узость, настаиваю на этом…
— Ну, вот видите, уже и узость у меня обнаружилась! И еще одно, Никандр Дмитриевич, мешает мне выпить вместе с вами: вы меня так расхвалили сейчас, и это после того как в серьезном споре мы абсолютно разошлись… И я спрашиваю себя: а не сделал ли я какую-нибудь глупость?..
— Очаровательно! Вы все больше и больше мне нравитесь…
— …настолько, что вы меня обещали арестовать «собственными руками». Получается милая картинка: сначала дружески выпили бы за меня, а потом мне же руки связали бы за спину?! Так, Никандр Дмитриевич?
— Язва! — сказал профессор.
— Я предложу тост за то, чтоб вам, Никандр Дмитриевич, не пришлось меня арестовывать…
Офицер рассмеялся:
— Хорошо придумано. Пожалуй, я готов… Но все-таки я пожелал бы, чтобы вы не создавали повода к вашему аресту, то есть не агитировали бы моих солдат. Согласны?
— А я бы пожелал, чтоб мне удалось создать как можно больше поводов, то есть удалось разагитировать ваших солдат, но чтоб нам никак не удалось меня настигнуть и арестовать…
— А, нет! Не согласен!
— Ну вот, видите… Теперь уж не по моей непримиримости, а по вашей «узости» мы не нашли объединяющего нас тоста.
— Выпьем тогда без тоста, — предложил профессор.
Офицер, выпив, протянул мне руку.
— А все-таки не такие уж мы с вами враги.
— Что жизнь покажет, Никандр Дмитриевич, увидим.
Я ушел от них. Когда погасил лампу, стало видно, как за окном по небу низко тащились лохмотья туч.
На противоположной стороне улицы фонарь. Он кладет на потолок дрожащую, уродливую тень от медного коня со всадником, стоящих на камине.
Какой бесконечно длинный день прожил я!
ГЛАВА VII
Ранним утром я вдруг поднялся со своего ложа, чего-то испугавшись, и сделал безотчетное движение снова лечь, свернуться. И только поймав себя на этом намерении, окончательно проснулся. Ночью мне чудилось, что я продолжаю спать под диваном в купе вагона и должен, по возможности, оставаться неподвижным.
Еще не зная, что предприму в этот день, я рывком оделся и быстро привел в порядок вещи, которые мне служили постелью: сложил отдельно постельное белье, подушку, плед, свернул тюфячок, снял его с кушетки. Открыл форточки. Эти обязанности значились в неизвестно кем установленных правилах для кочующих ночлежников: как можно меньше хлопот для тех, кто приютил тебя. Я огляделся: подмести бы комнату, да веничка нет… И я не разрешил бы этой проблемы, не войди тотчас Груша.
— Встали? Такую рань! А я крадусь, — не разбудить бы. Гости к вам…
— Гости?.. Дворник? Околоточный?