— Я виноват перед организацией, — сказал он твердо и, показалось мне, сказал с глубоким душевным облегчением и удовлетворением, как случается, когда человек наконец открывает, что не малая доля его бед заключена в его собственной ошибке.
Мне оставалось теперь передать Прохору поручение переправить Агашу в деревню.
По дороге сюда я представлял себе, как это произойдет, как я объявлю этому издерганному, измученному человеку новость, которая осветит и согреет его радостью. Мне казалось, что в первое мгновение он захочет остаться наедине со своим счастьем, а потом кинется ко мне, обнимет меня. Может быть, он заплачет. Весь сияя, весь полный радости, он, однако, напустит на себя деловую озабоченность и начнет тут же прикидывать, как и что он придумает получше сделать, чтобы успешно выполнить порученное ему дело и оправдать доверие и надежды товарищей.
Все это я в воображении видел до подробностей и сам ликовал и радовался Прохоровой радостью.
Но теперь я решил, что невозможно следовать поручению Сундука. Мы с ним неточно представляли себе теперешнее душевное состояние Прохора. Он слишком потрясен. Его надо поберечь, не трогать. Надо дать ему успокоиться, передохнуть и снова овладеть собой.
— Прохор, дай мне твою руку, и вот тебе моя рука. Держись достойно. Ты — наш товарищ. Мы не верим, что ты провокатор. Как это обвинение возникло и какая этому подкладка, все это выяснится. Ты нашему расследованию спокойно доверься. Все до мельчайших подробностей из твоих встреч и разговоров с махаевцем вспомни — потом расскажешь Тимофею. Он, когда сочтет это нужным, конечно, с тобой повидается. Ему лучше знать, где и когда. Но обязательно с тобой повидается. Держи с нами связь через твою мать. А сам старайся получше законспирироваться, Но не сиди без дела. Я тебе доставлю книги. Используй время, читай, учись. И спокойно жди.
В сенях меня остановила мать.
— Не знаю я толком, дорогой вы наш товарищ, какое и в чем, касательно моего сына, дело у вас… Но сердцем понимаю: хоть он и чистой души дитя, в чем-то вина его есть перед лучшими людьми, перед теми, кто всегда были с нами в беде и в радости. Недаром прожила я долгую, печальную жизнь. И отец мой был фабричным, и мать моя была фабричная. И девятьсот пятый год мы пережили. Я понимаю, все понимаю. И верю вам, то есть вашей партии, как самой себе. И одна только к вам всем моя просьба: если справедливо, что окажется за сыном вина, то пусть справедливо и будет наказан. Справедливо, без снисхождения! Любимый он мне сын. А пятна бесчестья не хочу и не простила бы…
— Напрасно, напрасно… Ни в чем бесчестном мы не подозреваем Прохора.
— Ну, дай я вам всем поклонюсь, справедливые люди.
Она посмотрела строго прямо мне в глаза и поклонилась в пояс.
Вечером я дождался Тимофея, когда он шел домой со смены. Я рассказал ему все. Он одобрил мое решение о Прохоре:
— Это хорошо. Пусть Проша отойдет немного. Я заверну к нему нынче же, а нет — так завтра. Смотря по делу, буду кое-что полегче ему поручать. А Агашу завтра же отправлю. Человек подходящий есть и возьмется.
— Это Степан?
— Он.
— Еще одно, Тимофей: на тебя возлагается замещать Сундука по руководству работой наших партийных товарищей в профессиональных союзах.
Тимофей на это сказал только одно слово:
— Добро!
Но зато, прощаясь, тряхнул мне руку с таким воодушевлением, что кости у меня в плече затрещали.
ГЛАВА X
Едва отошел я от жилья Тимофея домов на десять, как он догнал меня запыхавшись.
— Пришел домой, а там записка, смотри — от Благова. Зовет. Назначили нынче экстренное совещание.
Я пробежал записку — приглашались члены бюро профессиональных союзов. Совещание называлось: «частное», «закрытое», но с допущением «сведущих людей». Порядок дня не указывался.
— Пойдем туда со мной вместе, Павел, раз допущены «сведущие люди».
— Это совещание неспроста, Тимофей.
— Понятно: раз «частное», так уж держи ухо востро. Будет какое-нибудь меньшевистское громыхание.
Постановления «частных совещаний» не требовали ведения протокола и обязательного его представления «наблюдающим властям». Поэтому на «частных совещаниях» можно было обсуждать и вопросы, выходившие за рамки установленной законом «компетенции профессиональных союзов».
— Уверен, ликвидаторы готовят какой-то ход, чтоб очернить нас за отказ от «комиссии по провокации».
Мы решили посоветоваться и обдумать, как нам держаться. Повернули в лачугу к Тимофею.
Вся семья сидела за столом, накрытым к ужину. Ждали, когда вернется отец. Посредине стола стояла большая деревянная миска, наполненная каким-то холодным крошевом.
Детям не сиделось спокойно: и еда подана, и ложки в руках, и уж настроились «таскать» из миски, а отец куда-то выскочил. Когда мы вошли, мальчик старался выщербить зубами деревянную ложку, ни на минуту не отрывая глаз от миски, как зачарованный. Старшая девочка поставила локти на стол, уперла голову в ладони и, тихонько раскачиваясь, твердила наизусть стихи: