— Провалена?
— Да… То есть мне так кажется. Во всяком случае, ночевать нельзя. Сейчас расскажу. Только напрасно мы остановились… Мне холодно, пойдемте.
Мы пошли в сторону, противоположную от ночевки.
— Ну вот, слушайте, я зашла к адвокату проверить до… твоего прихода, безопасно ли… А у него неожиданность — приехала Соня… Заявилась прямо с вокзала, на риск, на счастье, не по явке. Они знакомы друг с другом, я ее не виню.
— Какая Соня?
— Которая из твоей ссылки… Она бежала. Я решила, что безопаснее будет тебе сегодня туда не являться.
— Пожалуй. Но ты зашла бы на заседание…
— А вдруг разминулись бы…
— Из-за меня ты дрогла на морозе! И рисковала! Клавдинька!
Я взял ее крепко под руку. А она, забыв, что кругом ночь, рассмеялась громким, светлым смехом.
— А знаешь, я тебе признаюсь… Я так переволновалась. Оглянись: я пряталась вон там, напротив, наискосок от квартиры адвоката, вон там калитка. Вхожу в калитку, за собой прикрываю и из засады высматриваю в щелку… А знаешь, какая я трусиха! Двор незнакомый, страшно!
— Понятно. Если бы заметили, то: «Вы что здесь, сударыня, делаете? Воровать пришли?»
— Будь это так, ничего, я что-нибудь наплела бы. А вдруг собака?!
— А куда мы идем? — спросил я.
Она сказала, что успела подыскать мне ночевку неподалеку, у рабочего Бескозыречного.
— Что это за Бескозыречный?
— Ты не знаешь Бескозыречного? Впрочем, это прозвание дал ему Михаил. У него козырек всегда наполовину оторван у картуза. Он с Голутвинской Мануфактуры. Очень активный.
— С Голутвинской? Не рыжеватый ли?
— Рыжеватый.
— Припоминаю — это он на митинге у ворот Голутвинской первый бросился меня спасать… Хорошо. Но как же ты? Неужели будешь среди ночи через весь город возвращаться домой? Я тебя не оставлю.
— Я и себе нашла ночевку. Отсюда неподалеку и тоже в рабочей семье.
Она согласилась, чтобы вначале я проводил ее.
— Но что же было там, на совещании?
Я стал рассказывать. Дослушав до конца, она задумалась. Молчала долго. Наконец очень нерешительно проговорила:
— Мне что-то еще не ясно. А может быть, и надо было попытаться еще и еще раз прийти к какому-то соглашению?
Я стал ей приводить свои аргументы еще подробнее. Мы сели на лавочку у каких-то ворот.
Потом встали, снова пошли, и снова я продолжал свой рассказ, а она — свои вопросы. Расстаться, не выговорив всего, ни я, ни она не могли.
И когда подошли к месту ее ночевки, я еще не успел убедительно изложить ей все мои доводы. И Клавдии, очевидно, казалось, что она не все свои сомнения успела высказать. Можно ли расстаться при такой неясности, при такой встревоженности?
Когда она все-таки решилась позвонить, то на дверях деревянной замшелой развалюшки не нашлось звонка. Я громко застучал кулаком в дверь.
— Осторожнее, Павел, ты завалишь весь домик.
В сенях послышались спотыкающиеся шаги, треск половиц, кашель, громыхнул засов, и дверь открылась. Женщина на пороге сказала:
— Уж очень крепко я уснула… с работы. Слышу стук, а прогнать сон нет мочи. Входите, Клавдинька.
Надо было прощаться. А как же уйти, не договорив и не услышав самого главного: согласна она со мной в конце концов или нет?
— Простите, — обратилась Клавдия к женщине, — этот товарищ, он сейчас уйдет, только мне нужно сказать ему еще два-три слова.
— Пожалуйста, пусть входят и они, — сказала женщина, — но только уж не взыщите, придется вам говорить в сенях, в квартире не прошагнешь, вповалку люди спят.
Женщина показала Клавдии, как наложить крюк, и ушла в комнату.
И мы остались вдвоем в темноте холодных сеней, где стояли тяжелые, смерзшиеся запахи людского жилья.
— Право, Павел, я не знаю, на что решиться, что ответить тебе. Я вижу, ты начинаешь сразу сердиться.
— Я? Сердиться? С чего вы взяли? Вы имеете право думать и судить как хотите…
— Павел, не притворяйтесь, вы сразу выдали себя, назвав меня на «вы»!
— Неправда, я вам сказал «ты», а это вы мне говорите «вы»…
— Ну, зачем мы ссоримся? А дело, Павел, очень, очень серьезно.
Обыкновенно в наших разговорах она прекрасно владеет собой, и выдержка ее всегда меня умеряла.
— Хорошо, Клавдия, говори, я слушаю.
— Ну, посуди сам: если слухи о роспуске фракционных центров верны, то это значит, что берется курс на то, чтоб продолжать оставаться с меньшевиками в одной партии. А ты хочешь вынести разногласия на суд широких масс. Это означало бы формальный раскол.
И чем больше мы с ней обсуждали, что является ошибкой и что не ошибкой, тем больше запутывались. И чем настойчивее мы уверяли, что надо как следует понять друг друга, тем меньше мы друг друга понимали.