В темноте мы стояли близко, рядом. Но по какому-то мне самому непонятному инстинкту я отдалялся от нее всякий раз, когда нечаянно ее касался. И она так же резко отстранялась от меня при каждом неожиданном прикосновении.
— Меня очень печалят твои сомнения, Клавдия. Я умоляю тебя: пока есть время, еще и еще раз проверь, обдумай. Здесь зародыш огромной, решающей ошибки, и, может быть, для тебя непоправимой. Пойми: одно дело — сплочение, объединение масс на основе прямых, ясных, четких революционных задач, а другое дело — дипломатическая стряпня пухлых, двойственных, нарочито неясных «объединительных» формул и пустых фраз. Если ты этого теперь не поймешь, то отсюда, от этой точки, наши с тобой мысли могут разойтись по разным руслам. Неужели так будет? Ты ставишь под удар все, все…
У меня мелькнула одна мысль, но я колебался, рассказать ли ее Клавдии, и тут же рассказал:
— Клавдинька, — только ты не обижайся, — вот что пришло мне в голову. Ты знаешь, я, по совету Сундука, занимаюсь сейчас теорией и тактикой с Василием. Право, у нас очень хорошо и интересно складываются беседы. Мы разбираем сейчас по ленинскому «Что делать?» тему о соотношении стихийного и сознательного, а по работе «Шаг вперед, два шага назад» — тему о соотношении класса и партии. Приходи к нам на эти беседы. А? Приходи, друг.
В это время в квартире кто-то загремел, как будто уронил в потемках метлу или ухват. Долетело хоть и приглушенное, но довольно явственное ворчание:
— Что это в сенях-то шепчутся, или, знать, не нацелуются никак?..
Мы расстались, оба с тяжестью на душе. Она — оттого, что не сумела до конца убедиться в правильности моего поведения на совещании, а я — от досады, что ей все еще не ясно то, что для меня во время нашего разговора стало еще несомненнее.
Уже выйдя из сеней, я спохватился, что мы разошлись, даже не пожавши друг другу руки, и что она мне так и не ответила, придет ли на беседы с Василием.
ГЛАВА XIII
Стучу в окошечко одноэтажного деревянного флигелька на косогоре, в переулке, скатывающемся к самой Москве-реке.
Мне было наказано Клавдией постучать во второе окно. Я опасался, что у Бескозыречного в такой поздний час спят, — рабочая семья, — но, на счастье, окошко сияло полным светом — значит, не от лампадки, а от лампы.
Отпер и встретил меня сам хозяин. Я сразу узнал его по улыбке, идущей откуда-то из глубины. И он меня узнал. Подморгнул:
— Помните?.. У нас на Голутвинской, перед воротами, вы речь держите, а я вам: «Беги, миляк». Только вы в картузике тогда были… но и шапочка у вас сейчас подходящая к рабочему обличью…
Малюсенькая прихожая была оклеена цветастенькими обоями, видно давнишней оклейки, но чистенькими, без пятен, и только кое-где понизу оборванными.
Бескозыречный поймал мой взгляд.
— Некому безобразить. Детей у нас малых нет, сын большой, на фабрике уже работает. Ну, да сказать правду, любительница до чистоты моя Авдотья. Входите, товарищ Павел. А я буду товарищ Фрол…
Он произносил «товарищ» как большой титул. Видно, ему было внове, что его стали называть товарищем люди малознакомые и имеющие вес в его глазах. И это веселило и радовало его, как другого радовал бы только что полученный чин.
— Стесняетесь, что у товарища Фрола люди оказались?..
И действительно, из комнатушки, где горела пятилинейная лампочка, слышался говор нескольких голосов.
— Не сомневайтесь, свои. Сестра моя Луша с сынком Афоней к нам из деревни с горюхой приплыла… и потом еще Петя Шустров, деверь Лушин, брат покойника мужа ее, забежал не так повидаться, как обмозговать одно дельце. Да проходите смелее.
Конечно, эта ночевка была отклонением от классического сорта ночевок, когда тебя видит только тот, кто открывает дверь, а затем ты удаляешься в какую-нибудь скрытую конуру. Но нынче было не до тонкостей.
Я вошел в горенку. Познакомились, поздоровались. Афоня оказался мальчиком лет восьми, не больше; у него были заплаканные глаза с выражением страдальческого отчаяния, испуга и тоски.
Женщина в тот же миг исчезла в комнате за перегородкой, Постояв у косяка малое мгновение, как бы для соблюдения приличия, исчез за женщинами и мальчик. Петя Шустров сочувственно покачал вслед ему головой, а Фрол тяжело вздохнул. Я догадался, в чем дело: Афоню привезли из деревни «отдать о мальчики» — явление в наших подмосковных местах обыденное. Меня это тоже наполнило и волнением, и сочувствием к мальчику и к его матери.