Из-за переборки вышла Авдотья, за ней показались и Лукерья с мальчиком. Афоню усадили за стол и придвинули к нему селедку, хлеб, редьку.
— Ешь, Афонька, ешь, заправляйся крепче, пока ты у тетки.
Афоня изо всех сил сдвигал брови — не затем, чтоб напустить на себя суровый вид, а чтоб сдержать непрошеные слезы. Фрол подшутил:
— Аль у тебя, Афанасий, глаза на мокром месте? Ну-ка, засмейся, покажи нам свои зубы белые.
Афоня еще крепче сдвинул брови и наклонил голову лбом вперед, а подбородок прижал к самой шее, но не вытерпел и улыбнулся.
— Вот и солнышко блеснуло! — обрадовался Фрол, притянул Афоню к себе и взъерошил ему на затылке волосы.
Лицо мальчика осветилось совсем уж задорно, и в глазах проскочили хитроватые огоньки.
Но к пище Афоня не притронулся.
— Ешь, дурачок, ешь, здоровее будешь.
— Ну не могу я, маманя, не могу… не заставляй ты меня.
— Кусок в рот не идет, это бывает, — сказал Фрол. — Ты уж, Лукерья, не тревожь малого…
Спать легли на полатях втроем — Фрол, я и Афоня. Там, под самым потолком, было душно и тесно. Укладываясь и свертываясь в комочек, Афоня уже почти сквозь сон сказал:
— А жутко, дядя Фрол, в Москве. Отчего ветер здесь не гудит по крыше?
— Не знаю, Афоня.
— А отчего здесь собаки не лают, дядя Фрол?
Мне не спалось. Я все подводил итоги прошедшему дню. Фрол лежал на спине и, судя по дыханию, тоже не спал. Я думал: как жив и деятелен дух борьбы в рабочих низах! Здесь нет никаких кривотолкований, просто и ясно видно, где враги и где друзья.
— А как вы думаете, товарищ Павел, доживем мы до той поры, когда наши смышленые Афони не будут так несчастны и когда станут они хозяевами всех дел в России?..
ГЛАВА XIV
Вначале я ощутил неопределенное беспокойство. Открыл глаза, огляделся: лицо мое под самым потолком, кругом зарешеченные полати. Совсем раннее утро. Замерзшие окна переливают розоватым. А внизу уже гомонят Бескозыречный, Авдотья и Лукерья.
Афоня спит и сладко улыбается, — может быть, гладит во сне своего сиво-рыжего Волчка и любуется, как весенний ветер треплет голые ветви ветел у сарая.
Всю ночь меня тревожило множество забот, сливавшихся в одно что-то непосильное и неразрешимое.
Во-первых, надо разузнать, разыскать, кто уцелел от разгрома Московского комитета, если только есть такие люди, — надо же мне посоветоваться, подчинить свои будущие действия какому-то единому плану. Во-вторых, надо собрать в районе людей, опору всей работы, посвятить их в то, что было вчера на «частном совещании». И обязательно следует позвать Михаила. Если не удастся переубедить его, то пусть хоть остальные услышат от него самого, какой он путаник, пусть и сам увидит, насколько отошел он от близких товарищей. А если кто-нибудь пойдет за ним, то лучше пусть хоть не много нас останется на верной линии, но зато объединенных крепким обручем общего всем нам мнения, чем предоставить людям расползаться в разные стороны. И скорее бы бросить все наши силы в подрайоны, в низы, на предприятия, закрепить прочной, ощутимой организационной связью все случайные, текучие встречи, распределить между товарищами работу и начать вовсю готовить выборы делегатов на легальное совещание по рабочему быту.
И одно еще дело тревожит меня: Клавдия. Скорее надо сбить все ее сомнения, — вчера мне это не совсем удалось.
И еще: не перехватили бы Соню какие-нибудь путаные информаторы, надо сразу же дать ей правильное освещение обстановки, она будет очень полезна на низах, я наметил для нее Садовнический подрайон. И, конечно, до зарезу нужно встретиться и поговорить по душам с Жарковым. Трещина между ним и Связкиным, а также между Связкиным и Благовым обязательно будет увеличиваться. А листок к выборам? Он, несомненно, удесятерит наши агитационные силы. Написать его не долго, — но где у нас «техника»? Во время поисков уцелевших остатков общегородского руководства разузнаю о «технике» в других районах. Нельзя также откладывать и дело Прохора…