Хотя всё это было ужасно, трагично и безнадёжно, в основе всего этого лежал яркий импульс. Числа и свет сталкивались и танцевали так красиво, что у неё открылся рот. Это была любовь, любовь настолько яркая и глубокая, что она заставила её задохнуться от удивления. Она действовала из любви к Таннеру, и по цвету и цифрам знала, что он это чувствует. Её любовь вливалась в него, несмотря на страх, холод и панику. Она была ярче, чем все вещи, и сильнее, чем всё, что она когда-либо чувствовала.
Свет убаюкал её, и на мгновение Леннон словно задремала, но потом что-то острое ткнулось ей в ребра, и она застонала, отодвигаясь от него и открывая глаза.
Возвращайся. Середина ждёт тебя. Я с тобой. Пойдём.
Холодно. Боже, ей вдруг стало так холодно.
Она подняла голову и огляделась. Холодильная камера. Они были в холодильнике. Она затащила Таннера внутрь, и его голова лежала у неё на коленях. Она дрожала, сгорбив плечи от холода. Рядом с ней было тепло сенбернара. Его толстая шерсть давала ей комфорт и защищала от сильного холода. Он потёрся головой о её плечо.
Туда-сюда, туда-сюда.
Леннон опустила глаза и подавила всхлип. Губы Таннера изогнулись в улыбке, а глаза начали закрываться. Он больше не откроет их. Нынешняя Леннон знала это. Впрочем, как и тогдашняя.
— Нет, — сказала она. — Нет, нет, нет!
Она услышала, как грабители в магазине кричат на продавца. Потом она прикусила язык, чтобы не вскрикнуть, когда услышала выстрел из дробовика. Его убили, но только после того, как он сказал им, что не вызвал полицию. Позже она узнала, что его мобильный телефон разрядился. Он направлялся в офис, чтобы позвать на помощь, когда они вернулись и убили его. Сигнализации не было. Никто не ехал на помощь. А Леннон была в холодильнике с умирающим парнем, которого любила.
— Привет, Пикассо.
Леннон ахнула и, подняв глаза, увидела, что Таннер уже не лежит у неё на коленях, а стоит, прислонившись к стене. Такой непринуждённый красавец, полный жизни.
— Пикассо? Почему ты называешь меня Пикассо? Я ведь играю на пианино.
Он ухмыльнулся, совершенно не обращая внимания на звуки, доносившиеся из-за двери, и на то, как по ней ударили чем-то тяжёлым. Что, как она теперь знала, было ручкой от метлы, засунутой под рычаг. Зачем усугублять кровопролитие, если два человека сами решали свою судьбу, запершись в холодильной камере? А может, они были психопатами? Может, их возбуждало осознание того, что их жертвы будут страдать дольше.
— Ты уверена? — спросил Таннер, приподняв бровь. — Я почти уверен, что он — музыкант.
— Он — художник. — Она даже сейчас могла представить себе его картины. Абстрактные и тревожные, как ей казалось, и совсем не в её стиле.
— Нет, я почти уверен, что он играл на пианино.
Девушка закатила глаза. Ему нравилось притворяться, что он в чём-то прав, и выводить её, девятнадцатилетнюю, из себя. Нынешняя Леннон вздохнула.
— Твоё чувство юмора должно было стать лучше, — сказала она. — Я на это рассчитывала.
Он рассмеялся.
— Нет, не стало бы. И нет, ты не рассчитывала. Но, между прочим, у меня всё ещё есть чувство юмора.
— Ты мёртв, Тан.
— Как скажешь, Пикассо. — Он снова улыбнулся. — Но ты многого не знаешь.
— Например? — Она повернулась на звук ещё одного предмета, который пододвигали к двери. Позже она узнала, что именно они использовали, но сейчас не могла вспомнить. Да это было и неважно.
Леннон наконец-то нашла в себе мужество встать и наблюдала, как её охваченная паникой, испуганная, заплаканная версия «я» осторожно отодвинулась от Таннера, а затем встала, безрезультатно толкая дверь. Она подошла к ней и взяла её за руку. Девушка испуганно подняла глаза, моргая, когда Леннон оттащила её от двери. Они снова сели на пол, и Леннон обняла девушку и притянула к себе, а сенбернар пристроился с другой стороны, согревая её озябшую кожу. Было так холодно. Так безнадёжно и безутешно. Так наполнено неописуемым горем. После этого Леннон больше не выносила холод. Это была температура ужаса и отчаяния. От самого лёгкого холодка её охватывала паника. Она повсюду носила с собой плед и свитер, не желая больше никогда мёрзнуть. Она будто отчаянно пыталась защититься от морозного ветра скорби.
Туманные числа разделялись, расходились и кружились в воздухе, исчезая в её коже, отмечая её, хотя она и не знала, как именно.
Перед глазами всплыла вторая сцена. Тот момент, когда она проезжала мимо Эмброуза, стоявшего под дождём. Он выглядел озябшим, и она не могла этого вынести. Не могла проехать мимо и оставить его на холоде. Не после того, как он рассказал историю о морском льве и человеке, который понял ценность своей жизни за четыре секунды падения.