Ферма. Он был родом с фермы, и, хотя поклялся никогда туда не возвращаться, сейчас направлялся именно к ней. Внутри него поднялось колючее чувство с привкусом соли и кислоты. Оно имело вкус его слёз и боли и ощущалось как валун, который может раздавить его внутренние органы, превратив их в кровавое месиво.
Когда Джетт заплакал, то снова почувствовал перья на своей щеке.
Туда-сюда, туда-сюда.
Он ощущал биение своего сердца, и что его ноги стоят на земле. Он продолжил путь, потому что больше идти было некуда.
Сначала показался двухэтажный дом с облупившейся белой краской и обветшалым крыльцом, стоящий перед мрачной горой, вздымающейся к небу. Он увидел старый трактор, стоящий в поле. В кабине было пусто. Небо распахнулось во всю ширь, подул ветер, который пригнул высокую траву так, что она склонилась набок, и так и осталась лежать.
Где он?
Кто?
Мой дед.
Я не знаю.
Где ты?
Где я?
Мальчик выскочил из-за трактора и побежал через поле к маленькому сараю на заднем дворе, от которого веяло темнотой и отчаянием.
Я там. В том сарае.
Покажи мне.
Джетту не хотелось показывать своему проводнику, что находится в том сарае, но он всё равно двинулся вперёд под мягкий шелест крыльев голубки, манившей его за собой.
Ноги у него снова налились свинцом, каждый шаг давался с такой тяжестью, что болели мышцы. Справа от него к забору подбежала коза, просунув свой нос сквозь прутья. Страх. Горе. Печаль. Он узнал её. Эта та самая коза, которую зарезал его дед, потому что Джетт по глупости проявил к ней любовь.
Мне жаль. Мне так жаль.
Коза издала какой-то звук, а потом повернулась и побежала прочь, прыгая и извиваясь, как это делают счастливые животные.
Внезапно поле осталось позади, и он остановился у двери небольшого здания, уставившись на грубую древесину. Несмотря на страх и тошнотворное бурление в кишках, он потянулся к двери и толкнул её. Она заскрипела на своих ржавых петлях, медленно отворяясь. Свет, приникший через дверь, присоединился к тому, что проникал через единственное пыльное окно, затянутое паутиной.
Его взгляд медленно скользнул по содержимому сарая, перемещаясь от места у двери к задней части. Трехколёсная тележка, груда обрезков дерева, четыре разбитых горшка, один из них с увядшими желтыми маргаритками. Он задался вопросом, кто выбрал этот горшок, когда тот был новым и стоял на полке магазина. Моя бабушка? Она считала его красивым? Вызывал ли он у неё улыбку? Знала ли она, что увидит этот горшок, когда он превратится в груду осколков на грязном полу в старом сарае?
Снова появился этот ветер, стонущий, сотрясающий стены сарая от сквозняков так, что Джетт подумал, не снесёт ли его. Так и должно быть. Он не имел права стоять.
На его плече снова сидела голубка, ласкала его щёку своим крылом, ворковала и напевала. Её голос был таким нежным. Он оторвал взгляд от разбитых горшков и посмотрел в тёмный угол в глубине комнаты.
Вот он я. Один.
Снежинки били его по щекам, и он не знал, когда начался снегопад, но его трясло от холода.
Он был там, и он был здесь — и в тёмном углу, свернувшись в клубок, и стоя у двери.
Вот и ты. Но ты не один.
Он задыхался, стуча зубами.
Сейчас я не один, но тогда я был один. Он закрыл меня здесь. Он оставил меня на холоде.
Почему он закрыл тебя здесь одного? — спросила его голубка-проводник.
Чтобы наказать меня.
Он подошёл к ребёнку, свернувшемуся калачиком на мешковине у задней стены, встал перед ним, глядя вниз. Он чувствовал его дрожь и страдание. Его глубокий стыд. Он чувствовал своё полное одиночество.
Чтобы заставить меня страдать.
Что ему нужно?
Одеяло. Немного еды.
Давай дадим ему это, а потом ты расскажешь мне больше.
Где я возьму одеяло или еду? Я беспомощен.
Ты не такой. У тебя есть я. Только попроси, и я всё сделаю.
Голубка исчезла на мгновение, и к тому моменту, как Джетт опустился на колени рядом с маленьким ребёнком, который был им, она вернулась с одеялом и тёплым кусочком тоста с маслом.
Он накрыл мальчика тёплым одеялом, и его глаза открылись. Мальчик уставился на Джетта, который поднёс тост к его рту, уговаривая поесть.