В. Боднарчук, пользуясь связями со многими математиками из разных институтов, предложил два института. В этих институтах нужно было разрабатывать математические модели тех или иных процессов.
В каждом институте были люди, которые знали о судебных процессах, о подписантах. Они говорили, что работа есть. Я вместе с ними шел в отдел кадров. Там, посмотрев на мою трудовую книжку, на запись «уволен по сокращению штатов», сразу же спрашивали: «Почему?»
Я не очень убедительно врал о своем желании работать по тематике данного института.
— Хорошо, приходите через неделю.
Через неделю оказывалось, что мест нет.
Боднарчук учил меня, как сделать мою устную версию «сокращения» убедительной. Я пытался, но врать было противно, да и не верил я, что КГБ выпустил меня из поля зрения.
Зашел в другие институты — та же история.
В некоторых институтах завотделом сразу же спрашивал:
— Подписант?
— Да.
— Я постараюсь уладить.
Но ничего нельзя было уладить.
В Институте психологии администратор сказал моему приятелю:
— Мы еле спасли своих подписантов, а вы предлагаете нам чужого.
В одном биологическом институте встретил старого товарища, профессора. Он расспросил о политических событиях и даже посочувствовал:
— Знаешь, если я порекомендую, то откажут точно. Я лучше через посредников. И извини, спешу на собрание, читаю доклад о новых формах буржуазной антисоветской пропаганды.
Посмеялись вместе — кто читает?! Я смеялся не очень весело…
Встретился с директором и врал даже убедительно. Директор заинтересовался; моя предыдущая работа частично совпадала с тематикой института.
Через день мне сообщили, что мест нет…
Пошел в издательство «Высшая школа», устраиваться редактором в отдел математической литературы. Одновременное знание украинского языка и математики — редкость, и потому такие «энциклопедисты» ценятся. Увы, повторилось прежнее.
Наконец, корректор из редакции «Наукова думка» сообщил, что им требуется редактор математической и технической литературы.
Опять — «придите завтра».
Пошел на прием к президенту Академии наук УССР академику Патону. Его не было. Зашел в партком Академии. Там прямо изложил причины увольнения. Завязался политический спор. Я им об угрозе ресталинизации, они мне о буржуазной пропаганде. Я, наконец, поставил вопрос об их обязанности устроить меня на работу, т. к. юридически не было права увольнять меня. Рассказал, как не принимают с записью «по сокращению штатов».
— Хорошо. У вас что-нибудь на примете есть?
— Есть.
— Что?
Я замялся.
— Но мы вам хотим помочь!
Сказал о «Науковой думке».
— Приходите завтра.
«Завтра» оказалось, что уже взяли человека на это место. Я проверил — еще не взяли.
Написал заявление в Объединенный комитет профсоюза Академии наук и высших школ.
Говорил со мной очень симпатичный товарищ:
— Зачем вы все изложили в заявлении? Нужно было иначе все объяснить.
— Но я уже пытался иначе. Все равно кому надо — узнают.
— Да, вы правы. Но что мы можем сделать? Я постараюсь подыскать вам работу, но обещать не могу — знаете, политика все же…
Пошел в ЦК профсоюзов. Там почти те же слова — о бессилии профсоюзов. Посоветовали покаяться.
Пришлось махнуть рукой на работу и становиться репетитором. В университете пообещали рекомендовать меня отстающим студентам, но ни одного «болвана» (так их у нас называют) я так и не нашел.
Знакомые порекомендовали школьницу, готовить в университет. Она пришла два раза, а потом исчезла. Оказалось, ее предупредили, что из-за встреч со мной ее не примут в университет. Она «и так еврейка», а связь с «неблагонадежным» — стопроцентная гарантия непоступления.
Я понял: мне остается одно — становиться оппозиционером-профессионалом. Это дает только тюрьму — не деньги, но это тоже работа, и по сути более нужная. И главное — не надо будет раздваиваться на строителя светлого будущего и оппозиционера мрачному настоящему и будущему, не надо лгать.
Единственное, что было трудно, — сидеть на шее у жены и уходить от науки. И не очень хотелось становиться профессиональным политиком. Политическая деятельность кажется мне суетой, борьбой с препятствиями, а не раскрытием своей индивидуальной сущности, не развитием своих сущностных сил. К тому же — компромиссы, столкновение с грязью политической жизни.
Но и уйти в сторону, заткнуть уши, не видеть, молчать, забыть — это тоже невозможно.
Напряженность политической борьбы нарастала.
5 сентября судебно-психиатрическая экспертиза Института им. Сербского под руководством проф. Д. Р. Лунца признала Горбаневскую невменяемой. Прокуратура прекратила возбужденное против нее дело и передала ее на попечение матери…