— Да уж на ваше усмотрение. Знаете, проголодался. Шел мимо, увидел вашу шикарную вывеску, зашел. Осмелел на радостях, что дела с плеч. Уже и с Вилюйском переговорил. Поразительно, слышимость великолепная. А может, дело в том, что я везучий?.. — опять залился соловьем парень, на сей раз в явном предвкушении еды.
Шатунова начала утомлять эта обаятельная простецкость. Он поджал губы и с лица его исчезла маска радушия.
— Как насчет коньячка? «ОС». Правда, самтрестовский.
— Добро.
— Грамм пятьдесят, сто?
— Последнее число годится. Простите, как вас звать?
— Валерий.
— Спасибо вам, Валерий, — парень признательно коснулся локтя Шатунова.
— Не стоит. Посидите, я скоро.
Он пошел, отдал заказ. И когда возвращался, услышал телефонный звонок. Слабый, из-за дверей их раздевалки. Поспешил туда, снял трубку.
— Привет, муженек, — надтреснутый низкий голос ударил в висок. — Как ты там у меня, не дремлешь? Куешь матбазу под семейное благо-го… о, черт!..
— Ты дома?
— Теперь да.
— Опять лыка не вяжешь! Мы же договорились…
— Плевать. Тоже мне господь на страшном суде. Знаешь, с кем я?..
— Заткнись!
В трубке раздался хриплый смех.
— Ты, дуроломчик мой, небось все на Галайбу грешишь. Ну, глупыха. А я ведь с твоим…
Шатунов бросил трубку и, глядя на нее с омерзением, невнятно и грязно выругался.
Ноздри его тонкого носа дрожали.
Он вышел из комнаты, подошел к шахматному столику.
Галайба поднял голову и тут же отвел глаза, догадавшись.
— Ну вот видишь, нашлась, — выдавил участливо. — И нечего скисать.
— Помалкивай, — кожа на скулах Шатунова белела, словно обмороженная.
Он медленно расставлял фигуры.
Взял коробку часов, установил на тех и на других время. Галайба следил искоса, увидел: трехминутка.
Потом Шатунов отнес мостостроителю все, что было готово. Вернулся.
Галайба еще сомневался. Он вопросительно посмотрел на Шатунова, кивнул в сторону зала. Шатунов ответил коротким утвердительным, кивком. Но Галайба все еще колебался. Он сделал жест: кулак с большим отогнутым пальцем в землю.
— Да! — вспыхнул Шатунов.
Галайба снисходительно улыбнулся, мол, хозяин барин. Хотя, собственно, почему, на каком основании именно так разделились роли?.. Но у него не было уже никакого желания выяснять, а там и спорить. Он знал Шатунова, знал, что теперь бесполезно; и поплыл по течению, все убыстряющемуся. В конце концов, еще надо посмотреть, кому выпадет. Он только спросил с угасающей надеждой в голосе:
— А разве сегодня Савельев?
— Савельев.
Разыграли белые и черные. Часы пришлось поставить под правую руку Шатунову.
Галайба сделал первый ход.
Сверху спустился Сытин. Хотел было за чем-то к ним обратиться, но, увидев, с какой торопливостью они давили на кнопки часов, все понял. Посмотрел в зал на смиренно жующего мостостроителя, покачал головой, подумал о нем: «Дернул тебя черт нарваться на их смену…» и поспешил к себе наверх. В голове его опять мелькнуло: «Сгорят, голуби. Когда-нибудь сгорят…»
Игра уже шла на флажках, когда Галайба получил мат. Это означало, что заваривать кашу придется ему. Ему быть «хирургом», а Шатунову — «ассистентом».
— Передохни, — спокойно сказал Шатунов и пошел докармливать мостостроителя.
Потом они сидели у столика, отвернувшись от шахмат. Сосредоточенные, хмурые, без той блаженности на лицах, с какой полагается пребывать в минуты аутотренинга. Они сидели, прислушиваясь к себе, все явственней улавливая поднимающуюся из самых глубин утробы вязкую пену раздражения. Теперь она поднималась уже по подвластным им законам все того же аутотренинга.
— Давай, — сухо и решительно сказал наконец Шатунов.
Галайба поднялся, взял со стола книжечку счетов. На верхнем листе рукой Шатунова уже было написано все как надо.
Он вышел в зал.
— Приятного аппетита.
— Спасибо, — парень недоуменно захлопал глазами на подошедшего Га лайбу, отрывавшего листок. — Вы… А меня…
— Покушали? — мягко остановил его Галайба, давая понять, что оснований для беспокойства нег.
— Да, спасибо большое.
— Тогда получите счет, — Галайба положил перед парнем листок.
Тот и смотреть не стал.
— Сколько?
Галайба назвал сумму.
— Пошиковал, — парень подмигнул Галайбе, полез в карман.
Достал маленький трепаный бумажник, вынул деньги, положил на стол.
— Хватит?
В тоне, каким это было сказано, Галайбе послышались нотки пренебрежения. Даже высокомерия.
А счет был оплачен. С лихвой. Но то, что ЭТОТ клиент не снизошел до того, чтобы взглянуть на него, хотя бы для виду, из чувства такта, показалось Галайбе оскорбительным до унижения.