Поэтому, когда объявили отбор в наложницы императора, она сама вызвалась принять участие, о чем и объявила матушке с отцом. Они удивились, но препятствовать не стали: если дочь войдет в императорскую семью даже в таком незначительном ключе это поднимет статус семьи в глазах общества и императора.
Однако высокородных дворянок редко устраивали вторые роли, роли официальных любовниц, что никогда не смогут стать императрицами или повторно выйти замуж, потому решение гордой Азалии показалось им неожиданным, даже странным. Да и конкуренция на таких отборах — нешуточная.
Азалия знала себе цену. И в своей красоте да женском шарме была уверена на все сто. Один её взгляд свысока и легкая усмешка на устах утверждали в глазах других — идёт королева, и равных ей нет.
Вероятно, эта непоколебимая уверенность и четкая цель привели её к победе. Постепенно, поэтапно, шаг за шагом она обставила всех соперниц и покорила сердце императора. Вызвала у пресыщенного женским вниманием мужчины, если не любовь, то интерес и желание.
За год отбора бастионы императора Кассия Пятого Рована пали под безжалостным напором и интеллектом коварной соблазнительницы, они поженились, и ровно через пять лет Азалия родила дочь.
Почему так поздно, спросите вы? Просто на второй год их отношений у Кассия появилась новая фаворитка и большую часть долгих ночей он проводил с ней, а Азалию, да и других наложниц, навешал крайне редко.
Но во всех этих нюансах я, будучи малышкой, не разбирались. Мне едва ли исполнилось семь, когда мы по указу императора покинули Цветочный дворец, где жили все наложницы с детьми, и оказались в Холодном.
Поговаривали, матушка совершила непростительный «грех» и сильно разозлила этим Кассия Пятого. Её даже прозвали «злодейкой», «скверной женщиной» и «ядовитым цветком». Причин этому я не знала до двенадцати лет. И лучше бы дальше жила в неведении…
Не знаю, чем матушка занималась в свободное время, возможно, плела интриги или строила очередные коварные планы по возвращению богатства и власти, но когда мы виделись, она со слугами заносила очередные новые платья, туфли или уходовые средства для кожи и волос и устраивала мне "уроки".
Она учила меня обращаться со слугами — жёстко и в приказном тоне, как с дрессированными собаками — или этикету, придворному и столовому, а за каждую ошибку била веером по пальцам или по ссутуленным плечам.
Любимой её наукой было обольщение, и иногда за трапезами, в редкие минуты хорошего настроения, она рассказывала, что нравится мужчинам, какие у них слабости и как на них играть, и давала советы на будущее.
Я их не любила. Эти разговоры. Как по обыкновению не любят дети любое упоминание «любовей», «страстей» и «поцелуев». Они вызывали у меня брезгливое фырканье.
За это матушка называла меня «глупышкой», снисходительно закатывала глаза, а затем строго замечала: «Леди не фыркают!».
Она обожала твердить: «На какой бы помойке не жили, мы, леди из рода Грации, обязаны выглядеть достойно!».
И этим объяснялись траты на одежду и косметику, а не на еду или мебель. А ведь последние две позиции были для выживания и растущего организма дочки более необходимы.
Азалия продавала украшения и драгоценности из старых подарков императора или семьи, чтобы поддерживать иллюзию благополучия, внешний лоск.
Сейчас, размышляя об этом, я понимаю, что, возможно, таким образом она цеплялась за привычное, убегала от реальности, в которой наша ситуация, очевидно, безнадёжна и подобна трясине. Она спасалась от сумасшествия, ведь для тщеславной женщины, дорвавшейся до мечты, потерять всё — равносильно краху жизни.
Азалия не смирялась до самого конца. Словно знала: из любой бездны есть выход. Просто нужно его найти.
Да… наследие матери во мне сильно. Только сейчас это понимаю.
Тогда я плохо поддавалась воспитанию. Вернее, при матушке и её личной горничной я была покладиста, но стоило им исчезнуть с горизонта, я предоставлялась сама себе, убегала от ленивой и слеповатой няньки и исследовала Холодный дворец. За 5 лет он стал для меня всем миром.