Дорога, по которой я должен был пройти, вела к задней стенке дома Хрептовского, где густые кусты ольхи, талины и березники образовали нечто вроде палисадника. Обогнув угол, я вдруг услышал голоса и остановился послушать, нисколько не думая, что подслушивать не годится.
Это были Барский и девушка. Они стояли у входа в избу, по-видимому, вызванные наружу теплотою последней погожей ночи и предоставив Хрептовского, если он не спал, самому себе. Барский говорил с большим красноречием, а Манкы стояла и молча слушала его.
-- Видишь!? -- убедительно говорил Барский. -- Хрептовскому ты не нужна. У него другая жена есть! Зачем же тебе лезть насильно!?.
Наступила короткая пауза.
-- Что же, что ты его любишь? -- продолжал он, как будто получив объяснение, хотя девушка не раскрывала рта. -- Если он тебя не любит?..
Опять наступила пауза.
-- Знаешь что? -- продолжал Барский самым простым тоном. -- Ты полюби лучше меня!
Манкы сделала внезапное движение, как будто она не ожидала такого категорического заявления.
-- Право!.. -- настаивал Барский. -- Я ничем не хуже Хрептовского. -- Он больной, я здоровый... Еда у нас найдётся. Будет чем прокормить лишний рот!
Манкы молчала.
-- Дался тебе этот Хрептовский!.. -- продолжал Барский с оттенком досады. -- Он ведь через год уезжает, если здоров будет... Тебя ему некуда с собою взять.
-- Все вы уедете!.. -- вдруг сказала девушка с оттенком грусти.
-- Нет! -- настаивал Барский. -- Я не уеду... Мне ещё, Бог знает, сколько лет жить здесь... Пойдёшь ко мне, да захочешь, -- я совсем здесь останусь!..
К моему ещё более сильному изумлению в ответ раздался тихий смех.
-- А робить чего станешь?.. -- спросила девушка.
-- Рыбу ловить стану, кладь возить, дрова рубить!.. Всё, что люди делают, то и я... Я ведь по хорошему, замуж... в церкви обвенчаемся...
Я невольно вспомнил якута, который сватался к Манкы летом. Речи Барского причинили мне боль. Я никак не мог предполагать, что его страсть к девушке зашла так далеко.
Несмотря на нашу обычную взаимную бесцеремонность, мне стало неловко слушать дальше, и я вышел из-за угла и вошёл в полосу тусклого света, падавшую от промасленной бумаги окна. Но мне пришлось только довершить свою нескромность. Барский и Манкы стояли обнявшись у другого угла избы. Я не предполагал, что дело у них сладится так быстро.
Впрочем, заметив меня, девушка быстро и бесшумно как змея выскользнула из объятий Барского и скользнула в избу. Барский простоял немного и посмотрел ей вслед.
-- Пройдёмся до реки! -- обернулся он ко мне.
Мы медленно шли рядом по узкой дороге, уходившей к церкви. Земля, подмёрзшая за предыдущие дни, но оттаявшая немного снаружи в эту тёплую ночь, была мягка для тонких подошв наших туземных сапог. Местами поблёскивали белые пятна снега, который не растаял и ожидал утреннего заморозка, чтобы снова отвердеть.
-- Что ж! -- начал Барский не совсем уверенным голосом, в самом звуке которого слышалось, однако, малоопределённое, но воинственное настроение. -- По моему, я никого не обидел... Хрептовскому она не нужна... Видишь, он её из избы вон гонит!.. А мне... А мы с нею поладим!..
-- Совет да любовь! -- отпарировал я с недоброжелательством, в котором не отдавал даже себе ясного отчёта.
Наше общественное мнение вообще не совсем одобряло союзы с местными женщинами, хотя смотрело на них как на необходимое зло. Кроме того, наша колония составляла нечто вроде светского мужского монастыря, и женщина per se [сама по себе -- лат.] являлась враждебным элементом.
-- Но неужели ты думаешь оставаться здесь совсем? -- прибавил я, помолчав.
-- Я думаю? -- с горечью возразил Барский. -- За меня уж придумали давно...
-- Пустое! -- сказал я. -- Каждое определённое число лет имеет свой конец. И не из таких кавдинских ущелий выходили люди на простор.
-- Плевать! -- ответил Барский. -- Они выходили или нет... А мне всё равно!..
Я молчал.
-- Эта пустыня стала моей родиной! -- заговорил Барский. -- Недаром я изъездил её из одного глухого угла в другой... Что я знал, когда пришёл сюда? Несколько одесских улиц да наш гимназический сад, как он открывается из классного окна... Я родился и вырос в городе... Природы я не нюхал. Я не видел, как течёт река, или растёт трава в поле. Из вольных зверей я знал только мышь, а из птиц -- воробья... И делать я ничего не умел... Я не имел понятия, берут ли топор за лезвие или за топорище; я не умел развести огня, вырезать что-нибудь ножом, вытесать теслом или выкопать лопатой...