-- Что же ты ножом машешь? -- сказал якут обидчиво.
-- Отвяжись! -- коротко сказала Манкы.
-- Зачем отвяжись? -- настаивал якут. -- Я ведь по-хорошему!.. Эй, пойди! Женой буду держать, лисью шубу носить станешь!..
-- Поди к чёрту! -- сказала Манкы.
Для такого чрезвычайного случая как сватовство она отвергла свою немоту, но уста её не произносили ничего, кроме бранных слов.
-- А-и!.. -- взвизгнул и вместе вздохнул якут. -- Видно, тебе нюча [русские] лучше нравятся!..
-- Поди к чёрту! -- повторила девушка ещё выразительнее.
-- Какой? -- приставал якут. -- Толстый?.. Ледяные глаза, голый лоб, с носом как кедровый сучок?..
Это было посильное описание моей наружности в переводе на туземные термины.
Манкы не отвечала.
-- Другой?.. -- приставал якут. -- С топором на лице, шерстяными руками и толстыми усами на лбу?..
Это относилось к длинному носу и косматым бровям Барского.
Манкы и на этот раз ничего не ответила.
-- Ещё другой! -- приставал якут. -- С двойными каменными глазами?..
Это относилось к очкам Хрептовского.
-- Хромой!.. -- продолжал якут. -- Одна нога так, другая так!.. -- и он прошёлся взад и вперёд, смешно подражая походке Хрептовского.
-- Перестань! -- сказала Манкы, угрожающе взмахивая ножом.
-- Или меня резать хочешь? -- спросил якут. -- Сердитая кобыла!.. У вотчима научилась, видно...
Он взглянул в лицо Манкы и тотчас же раскаялся в своих последних словах.
-- Я сто вёрст в челноке ехал, -- жалобно сказал он. -- Ночь не сплю, день думаю!.. Мяса на костях не осталось...
Его гладкая фигура и круглое румяное лицо противоречили его утверждениям, да Манкы и не обратила на них никакого внимания. Она с решительным видом обернулась к нему спиной и уселась перед своей доской, принимаясь за рыбу.
-- Уеду, сейчас уеду! -- взвизгнул якут. -- Чтоб тебе сгнить без носа, с твоими тремя любовниками!..
Дверь избушки внезапно отворилась, и монументальная фигура Барского появилась на пороге. Он, очевидно, только что проснулся, и последний окрик якута долетел к нему сквозь неплотно прикрытый вход. Кулаки его были сжаты, и лицо не предвещало ничего доброго. Но молодой якут не стал дожидаться. Он нырнул в кусты и через полминуты уже бежал вниз с угорья, волоча за собою свой челнок. Ещё через минуту он уже колебался на лёгких волнах реки, направляя свой челнок против течения в обратный путь. По-видимому, он приезжал на нашу заимку нарочно для своего неудачного сватовства и теперь находил, что ему у нас нечего делать. Манкы посмотрела на Барского глазами, пылающими от гнева; через минуту с сердцем бросив нож на землю, она тоже скрылась в кусты. Неожиданный защитник, очевидно, разозлил её больше, чем неудачный жених, который к тому же быстро скрывался из поля зрения. Барский с недоумением посмотрел ей вслед. Такой оборот дела был для него совершенно неожиданным.
В это время на пороге избы показался Хрептовский с полотенцем и мылом в руках. Изо всех нас только он один тщательно соблюдал обряд ежедневного умывания. Мы, обыкновенно, довольствовались теми омовениями, которые приходилось производить при ежедневной работе у реки. Лицо Хрептовского было невесело. Он ступал как-то осторожно, широко расставляя ноги и делая небольшие шаги.
-- Больно! -- объяснил он на мой вопрос.
-- Посиди дома! -- посоветовал я. -- Пройдёт к вечеру.
Но Хрептовский отрицательно покачал головой.
Мы, конечно, могли отправиться на промысел и вдвоём с Барским или взять с собой Манкы в качестве третьего члена, но Хрептовский слишком ретиво относился к неводьбе, чтобы пропустить очередь без крайней нужды. Манкы, услышав его голос, вышла из своего убежища и, войдя в избушку, принялась за приготовление чаю. Барский предпочёл спуститься к неводу, хотя все дыры были починены, и делать у невода было нечего.
Я пошёл в лес собирать сухие дрова и коряги для Манкы, так как обычай относит это к мужским работам. Солнце уже выходило из-за леса, хотя после полночи минуло только три часа. Утро обещало развернуться такое же погожее как и вчера и чрезвычайно удобное для ловли омулей, которые уже начинали подниматься на поверхность, чтобы хватать комаров, падавших на воду. В ближнем лесу дятел громко и часто стучал о пустое дерево, и эхо гулко раздавалось на другом берегу узкой горной речки, впадавшей в реку Пропаду. За рекою гагара, уже успевшая, несмотря на ранний час, набить брюхо свежей рыбой, истерически хохотала и хлопала крыльями о воду. Стайка линяющих гусей выплыла из-за мыска и остановилась прямо перед нашим неводом, а пролетавший мимо орёл повис в воздухе и начал целиться в самого крупного гуся. Белка перескочила с ближайшего дерева прямо на нашу крышу, на секунду остановилась у отверстия посредине, откуда тянул лёгкий дымок, и как молния скользнула дальше. Тонкий горностай, в некрасивой грязно-серой летней одежде, выскочил из-под пня и обежал вокруг избы, не обращая внимания не только на моё присутствие, но даже на пару больших собак, стороживших у порога. Собаки, впрочем, тотчас же сорвались с места и опрометью бросились ему вслед, но с таким же успехом они могли бы гнаться за тенью птицы, летящей мимо. Деятельная жизнь всего того, что бегает, ползает, летает, прячется и нападает в глубине полярной тайги, начиналась с утра, окружая нашу избу со всех сторон и не обращая внимания на кучу странных двуногих тварей, явившихся на короткое время, Бог знает, откуда, для того, чтобы урвать себе долю в общей добыче хищников пустыни.