Гай щелкнул мышкой, наводя курсор на фотографии, выбирая нужную. Иногда прошлое возвращается в самый неожиданный момент, но чем внезапней его появление, тем оглушительней эффект.
Он закрыл ноутбук. Проследив за Кэйлаш, Гай легко выяснил, что она стала посещать тир, упражняясь в стрельбе. Очевидно, беспокойная совесть заставляет бояться того, что однажды придется оказаться лицом к лицу с тем, от чего пытаешься откреститься и забыть. Если человек пытается защищаться, значит, он чувствует, что тучи сгущаются.
Зазвонил сотовый, прерывая его размышления.
— Ты должен мне, — голос Аноэля всегда звучал беспечно, и порой это раздражало.
— В прошлый раз ты забрал мою машину. Что я задолжал тебе в этот раз? — Гай включил громкую связь и открыл встроенный в стену шкаф, выбирая рубашку.
— Ты должен был быть на встрече два часа назад, а в итоге я провёл её вместо тебя, — Гай мог поклясться, что сейчас Аноэль с удовольствием развалился в его кресле и что-нибудь разрушает в привычном порядке кабинета.
— Не вздумай класть свои ботинки на мой стол, — Гай скинул рубашку, подумывая, что проще убить Аноэля, чем заставить его не делать назло. Он смешивал в себе беспечность и опасность. Мог легко развлекаться как обычный человек, разнося всё вокруг, и мог убивать и преследовать жертву не дрогнув, без сожаления. Там где заканчивалось одно, начиналось другое, и границы между ними не существовало.
— Мои ботинки чище чем твой стол, — хохотнул Аноэль, но затем стал серьезен, — чем ты занят, что пропустил встречу с прокурором города? Или это для тебя было не так важно?
Гай взглянул на часы и выругался. Не может быть. Пуговица, вырванная с корнем, отлетела от воротника и покатилась по полу, вертясь и подпрыгивая. Как он мог забыть? Ведь эта встреча была крайне выгодна им обоим, чиновник предлагал свой план сотрудничества, а его услуги могли быть крайне ценными. Жаждущие господства и власти приходили за одним, а получали другое, становясь ещё одним звеном в цепочке тех, кто работал на Господина. Вместо этого он настолько увРайзя своей местью, что позабыл о времени.
— Господин Стоун не подозревал о маленькой замене, так что всё прошло отлично. С тебя должок, — что-то скрипнуло, словно Аноэль качался в кресле.
Гай снял испорченную рубашку и потянулся за другой. В зеркальной стене шкафа он внезапно заметил отражение двух аккуратных шрамов, которые ещё не исчезли до конца и напоминали о себе. Ему крупно повезло, что его спасли тогда — стать игрушкой для Фомор, жаждавшей крови и секса, было бы весьма прискорбно. Гай знал, что переоценил себя в тот раз, а сейчас позволил себе поддаться мести. Кажется, с этим необходимо разобраться как можно скорей, чтобы больше не возвращаться к нему.
— Государственный обвинитель должен сказать спасибо, что его приняли, — наконец рассеяно ответил Гай, снова возвращаясь мыслями к тому вечеру и обдумывая — кому же он обязан своим спасением. Затем медленно опустил руку, протянутую к вешалкам с одеждой. — Ты сказал — Стоун?
— Именно так я и сказал. Не знаю, чем ты там занят, но тебе надо поработать с твоей памятью. Ты сам назначил ему встречу, и он со своей помощницей сидел тут, весьма уверенно в себе и солидно.
Гай почувствовал, как кровь замедляет свой бег и все сильней грохочет в голове, словно гигантский метроном.
— Кстати, я всегда считал, что женщины-юристы выглядят невзрачно и скучно. Но меня приятно разочаровали в моем заблуждении, — проклятый Аноэль словно специально подливал масла в и без того разгорающееся пламя.
Гай медленно нажал на кнопку, заканчивая разговор. Медленно вдохнул, и ещё медленней выдохнул. Нет. По-видимому, кто-то один — либо он, либо Кэйлаш должны покинуть игру. Третьего не дано.
Шолто стоял у стеклянной пластины окна пентхауса и смотрел на вечерний город, раскинувшийся перед ним. Было нечто парадоксальное в том, что именно в этом городе он наконец решил остановиться и ощутил себя в относительном спокойствии. Здесь он был никому не известен, и им никто не интересовался.
Ему не приходилось ощущать себя одним из незаконнорожденных, к тому же — таким, какого следовало убить ещё при рождении, но по досадному стечению обстоятельств оставленному жить. Дома не терпели тех, кто как-то нарушал привычные условности и законы не только делом, но и своим существованием. Поскольку он умел оставаться незаметным, когда нужно, и красноречивым — когда того требовала ситуация, его даже считали одним из подающих надежды, но никогда не упускали случая напомнить ему о том, что он, по сути — ничто. И он решил жить вдали от дома, чтобы оставаться самим собой, не ожидая постоянно презрения и порицания. Не бывает слегка подпорченного совершенства — говорил его дядя.