– Я повторяю, что давно с ними не общаюсь, не встречался и не вступал в переписку. Это легко проверить.
– Всё, что нам нужно, мы уже проверили, — тон следователя повысился, стал жёстче. - А надо будет, проверим ещё. Вы близко общались со Столяровым? Тому есть свидетельские показания.
– Я этого не отрицаю, — сказал Антон.
– Вот и правильно. Зачем же отрицать очевидные факты.
Затем следователь резко сменил тему:
- А вы, я вижу, давно посматриваете на папиросы. И не просите. Отменная выдержка, должен сказать. Хотите курить – курите.
Торкин придвинул пачку папирос «Дюшес» на край стола, поближе к Антону. Туда же определил и пепельницу. Сам за время допроса успел выкурить не одну. Курил он очень аппетитно, со смаком, пуская дым колечками. Антон последнюю папиросу выкурил еще до своего ареста. И курить ему хотелось. Но признаваться в своей слабости он не собирался. Вовремя вспомнил, как отчитывал юных курильщиков, и внутренне улыбнулся.
– Спасибо, я не буду.
– Что так? – участливо спросил следователь. – Вообще не курите? Или здоровье не позволяет?
Вопрос выходил провокационный. Как ни ответь, всё одно скажешь неправду.
– Курю, но сейчас не хочу.
– Может, и правильно. В тюрьме особо не покуришь. Лучше отвыкать, — тут же согласился с ним следователь.
– Однако продолжим. С Дмитрием Сергеевичем Столяровым у вас были общие дела?
Антон напрягся. Его подозрение подтвердилось. Торкин копал под дядю Митю.
– Насколько я знаю, — сказал он, — мой дядя служит в Иностранном отделе НКВД. Почему бы вам не адресовать этот вопрос прямо ему?
Изломин готов был к тому, что Торкин, сжимающий в руке тяжёлое пресс-папье, ударит его им по голове. Но и у следователя выдержка оказалась отменная. Ведь по глазам видно, как чесались у него руки. Вместо этого он встал и отошёл к решетчатому окну. Оттуда Торкин молча рассматривал Антона, о чём-то размышляя. Наконец сказал:
– Хорошо, вернёмся к вам. До революции картина ясная: учились. Затем воевали. Напомните: где?
– На Кавказском фронте. С декабря шестнадцатого и до полного развала.
– А потом?
– В ноябре 1917 года вместе с Сибирским казачьим полком, в котором служил, ушёл на Кубань. Затем перебрался по морю в Крым. Там я вступил в Белую армию.
Следователь снова уселся за стол.
– А поведайте-ка мне о том славном времени, когда вы служили у белых. Ведь длилось это довольно долго.
– Больше двух лет. До освобождения Крыма большевиками. В моей анкете об этом написано очень подробно.
– Скольких красноармейцев вы убили?
– Как это? – не понял Антон. – В бою? Не считал.
Торкин смотрел на него с подозрением.
– Расскажите-ка мне о своей подпольной деятельности в те поры. Не чинитесь, Антон Юрьевич. Хочу послушать своими ушами.
Изломину не в первый раз приходилось рассказывать заведомую неправду о том, что он делал тогда и чего не делал. Он привык говорить об этом самым искренним тоном. Глядя прямо в глаза следователя, Антон начал:
– Я стал помогать подпольной большевистской организации в Крыму весной 1920 года. После ранения меня признали ограничено годным и направили служить в контрразведку. В то время ко мне обратился доктор Меркулов. Он работал в госпитале, где я лечился, и одновременно являлся членом подпольного большевистского комитета. Осведомленный о моём нежелании продолжать воевать против красных, доктор попросил меня оказывать ему помощь и снабжать сведениями, которые были нужны подпольщикам. Этим я занимался до самого ноября. Затем…
– Достаточно! Дальше всё как по писаному. Вы дождались прихода Красной армии, и семья воссоединилась. Прямо рождественская история! Знаете? Писались такие для маленьких деток при старом режиме. А хотите? Я скажу вам своё ви́дение тех давних событий.
– Разве вам нужно моё разрешение?
– Вы правы, оно мне не требуется, — Торкин оторвался от бумаг. - Столяров и вы, Изломин, рассудили так: победят красные, дядя на коне, если же белые, то — вы.
– Мой дядя служил в Особом отделе Южфронта, а я был в скромном чине поручика. Вы серьёзно считаете это равноценным обменом в случае перехода фортуны на другую сторону?
– Я ничего не считаю, — отрезал Торкин. – Моё дело — выяснить истину. Ваши связи в Белой армии, может быть, просто ещё не выявлены. Но мы ими займёмся.
Пообещав это, следователь сказал:
– В декабре двадцатого вы начали службу в Красной Армии. А попали туда при содействии вашего дяди. Служили в Туркестане в отдельном конном дивизионе до весны 1922 года. Демобилизовались в должности командира эскадрона. Всё верно?