— А как доехать?
— Да так. Очень даже просто — вот этой самой дороженькой да прямо, пряменько. Только никуда не сворачивай — к ужину-то и поспеешь как раз. У них там, поди, и баньку счас топят. Заодно и попаришься, кровь разгонишь.
— Не за тем человек едет, что ты лезешь…
— Да я ж так, к слову пришлось…
— Стыдно, о деле надо, а не так — ала-ла разводить. Езжай, товарищ, как он тебе насказал — прямичком. А там видно будет на месте. Да вот. Так-то. Прямичком, прямичком.
…Ушаково показалось сразу же за синим указателем, будто само спешило ко мне навстречу — так и выскочило за тонконогим березняком, перемешанным с еще более тонкими осинами. Вот она, как на ладошке, вся деревня Ушаково — раз, два, три, четыре… Да. Четыре, нет, вон еще два двора, итого шесть дворов — вся деревня.
К дороге с разных концов сбегается детвора. Да и не только — вон и взрослые подходят.
— Ивана-то Ефимовича? Да вон жешь его хата рядом с памятником как раз будет.
— А что за памятник?
— Не местный, значит, будете, что не знаете. Как же, тут же бои за Ельню как раз проходили. Вот туточки, где мы сейчас стоим, фронт как раз был. Тут ему и дали первый раз. Отсюда пошел его конец. Недаром полегло тут двенадцать тыщ наших-то, да, Алешка? Вот, значится, браток, какие дела.
Помолчали.
— Да, так вот евойная хата как раз к полю тому и приглядается. Ишь вон щурится оконцами-то. Во, да и сам дядька Ваня с тазом к бане пошел. Вишь чи не?
По краю огорода рядышком с высокими кустами густо разросшейся смородины медленно шел сгорбленный пожилой человек с тазом под мышкой и веником в руке. Направлялся он к другому концу огорода — к покосившемуся бревенчатому сооружению у самого бережка небольшого, густо поросшего уремными ракитами озерца.
— Вон сам он и идет. А зачем понадобился-то? Никак снова в Америку пошлете?
— Так ему никак нельзя — некогда. Счас как раз отелы, один за другим пошли, не до Америки ему.
— Дак он жешь наш зоотехник в колхозе. Да какое там образование — нету у него никакого образования, а вот все остальное есть. И его, дядьку Ваню, в другие колхозы частенько приглашают. Глядишь, машина чужая подкатывает: «Дядька Ваня, а дядька Ваня?» Он не гордый — едет. Любит потому что животную. Он у нас лучше всякого образованного дело справит.
— Да чего говорить, расскажите им, как дядька Ваня летошним годом телку Флориду спас.
— А чего Флориду — это что же, все из-за Америки, да?
— Да, а то как же. Далась ему она, эта Америка, — никак не отвяжутся люди. Да. А с телкой и вправду история была непростая. Прошлым летом корова одна начала рожать, а теленочек-то возьми да и застрянь на полпути. Что только не делали, хоть бы тебе что. Не идет, и все тут. Корова замучилась — стонет час, другой, а дело не движется. Ну, ясно, за дядькой Ваней — тот поможет. И помог — глядел-глядел, стоял, аж народ ворчать стал: дескать, не забыл ли ремесло дядька Ваня. Да только не забыл он его, а стоял думал, потом сказал, что случай и впрямь редкий. Да только подогнали мужики по его команде трактор «Беларусь», привязали теленочка за ноги да давай помаленечку его на свет божий трактором. Да, вот ты смеешься — смех тебе, а скотину-то вызволил. Счас и корова здоровая ходит, и телка Флорида как сбитень. Вот так-то вот. А вы говорите — образование. Да зачем оно ему, дядьке Ване, он кого хочешь научит без всякого образования, правду говорю!
И детвора, стоявшая рядышком, согласно закивала головами — все здесь знали про дела дядьки Вани.
— Ну а что про Америку?
Заулыбались.
— А про нее это он сам пускай вам расскажет. А дом-то их вона где.
… — Можно к вам, Иван Ефимович? — спросил я, пригибаясь у входа в низенький предбанник, из которого дохнуло на меня горячим и приятным духом томленой зелени. — Ваши домашние посоветовали, а то б не решился…
— Входи, входи, — ответил мне «дядька Ваня», пожилой уже человек с серьезным лицом, такие люди не любят частых шуток, больше расположены к серьезным деловым беседам. — Ставь тазок на лавку да веник скорее пущай в дело — сгодится.
Он отвернулся от меня и быстро снял с себя белоснежную нательную рубаху.
— Вот так-то вот… Эх и хорошее ж это дело — банька, согласитесь.
— Да я как-то не пробовал еще ни разу в своей жизни…
— Как так? — удивился он. — Ну так чего ж медлите. А веничек я с собой прихвачу — пущай распарится покамест…
И он, быстро притворив за собой дверь, скрылся в слабо освещенном, разгоряченном нутре самой бани.
За распахнутой дверью предбанника посверкивала ровная гладь озера, до одури пахла разбушевавшаяся смородина, закопченный потолок и верх двери, вылизанные за многие годы языками пахучего дыма, были ровными и черными по сравнению со скобленным добела, чистым дощатым полом. Будто распухшие от пара, толстобокие бревна мирно лежали друг на дружке — как дремали бог знает сколько лет, пригревшись здесь, отвыкнув от всего на свете.