Галицкий остановился, круто повернулся, сверкнул глазами:
— Ты того, — перебил он его, не дал договорить, — в следующий раз получше к людям приглядывайся. Старик-то — без обеих ног живет…
— А как же? — спросил было растерявшийся Петр.
— А также, — перебил его Галицкий, — свет не без добрых людей. — И он многозначительно оглядел сконфуженного в который раз за этот день Петра. — Вот так-то, разлюбезный ты мой… — И зашагал протоптанной от дома старика тропинкой в сторону ближайших домов. — Ничего-то ты не понял, — добавил на ходу.
Иван поспешил за ним.
— Предупреждать надо, — огрызнулся было Петр и поплелся следом за ними по утоптанной людьми тропинке.
Чтобы не «расходиться», рассерженный Галицкий стал отвлекаться, думать о своем чертеже, давнишней идее с двигателем, которая не давала покоя ему несколько лет. В главном идея была решена, оставались мелочи, но их было так много и они требовали столько времени, что каждую свободную минуту или такую вот, как эта — «дурную», как он их называл, — использовал для размышлений по доводке своего детища. Если на душе его было спокойно и безмятежно, он продумывал что посложнее, если же так, как сейчас, муторно, специально брал что-нибудь из самого «нудного» — а было и такое — и начинал как жерновами перетирать в сознании какую-нибудь мелочь своего дела. В таких случаях, где бы его ни «прихватило», он сосредоточивался, порой не замечая ничего вокруг себя, натыкаясь на людей, на предметы — бормотал себе под нос что-то вроде: «Главный вектор сюда, касательные к ним — распределение сил, эти сюда, из-за столкновения соприкасающихся двух сил возникает третья — основная. Ее направление иное — обозначим его условно вектором зэт, расположенным чуть ли не перпендикулярно его составляющим, поглощающимся в этом основном почти без остатка — ну разве это не чудо, вот где капэдэ: почти вся рождающаяся на свет сила, энергия, мощь, идет в дело. Это вам, дорогие мои, не паровой и не двигатель внутреннего сгорания, у которых ничтожная часть энергии расходуется на необходимые нужды». — Тут Галицкий начинал вспоминать, какие эти самые капэдэ у других двигателей, и гордость поднимала его на свое крыло. Замиравшее сердце давало полное ощущение полета в неведомые края Творчества, куда забирался он привычной ему дорожкой.
Шедший рядом с ним Иван не мог не заметить происшедших с Галицким перемен и не отвлекал его от размышлений. Только поглядывал на Галицкого, как бы дожидаясь, когда тот вернется к ним на грешную землю.
Петр плелся сзади, намаявшись пробираться по топким снежным дорожкам. Он то и дело оступался и, проваливаясь чуть не по пояс в зыбкий снег, ругался, выбираясь из блестевшего на вечернем солнце сугроба.
Петра развезло:
— Хоть что-нибудь мы получим за это?
За что «за это» — не поняли ни Галицкий, ни Иван, шли себе молча и шли, да только слова те не могли остаться без их внимания — пронимали, доставали.
— Неужели так и будем болтаться… Бить ноги, утопать в снегу… Да за что? Мне необходима цель. Иначе я не могу, не вижу никакой логики.
Даже со спины было заметно, как нервничал Галицкий: он то и дело передергивал плечами, шел неровно — то быстрее, когда Петр примолкал, то замедляя шаг: не слушать человека было не в правилах Галицкого.
Нервничал и Иван, поспешая за шедшим впереди Галицким и оборачиваясь на бубнившего им вслед Петра.
Петр не унимался.
— Хотя бы, — со злостью говорил он, опять оступившись и с проклятьями выбираясь из глубокого сыпучего снега, — хотя бы зашли в какой-нибудь нормальный дом, к нормальным хозяевам да попросили у них старинку какую-нибудь, не с пустыми же руками возвращаться. Я слышал, что в такой вот глухомани есть монеты старинные, книги и иконки. Сам видел — показывали.
— Иконки, говоришь, — Галицкий остановился. Постоял, подумал, сдвинул шапку набекрень, сделался смешной и, улыбаясь, сказал стоявшему на четвереньках раскрасневшемуся то ли от ярости, то ли от мороза Петру. — А, перестанешь ныть?
Петр, облизнув пылавшие, будто закровавленные губы, согласно кивнул.
— У нас этого добра сколь хочешь, в любой избе, а на чердаках… Давай, уговорились, мил человек, быть по-твоему, раз ты такой…
— Такой, такой, — торопился уверить его Петр: — Такой я…
— Тогда айда прямиком к бабке Хресте, у нее того добра на десятерых…
Клавдия Хрестина встречала гостей шумно. Похоже было, что знала: надо радоваться гостям, а вот как — забыла. Засуетилась она, забегала, кинулась поправлять, подтыкать, прихорашиваться.