Как он был рад! Как сорвался с места! Как потянул ее за собой! И как она сказала ему: «А это совсем не туда, это в другую сторону».
Как он целовал ее потом на скрипучей раскладушке в маленькой узкой комнате, казавшейся им тогда раем!
И как она была счастлива!
Ведь именно этого хотелось ее возлюбленному, и она сделала все, чтобы ему было хорошо. Какой ценой достигла она своей цели, она не считала. Лишь изредка приходили на память поездки на квартирную «биржу», выстаивания там часами, выслушивания жесточайших условий и самое обидное: «Девушкам не сдаю — не те нынче пошли девушки».
Вспоминалось, как сидела на работе, дожидаясь конца рабочего дня, чтобы скорее побежать на «биржу», как возвращалась ни с чем, как просыпалась ночью и, глядя в серый полуночный потолок, отчитывала себя за неумение сделать, казалось бы, такое простое дело — найти квартиру.
И вот все это теперь позади, и они могут наслаждаться своей любовью. «Ущипни меня — не верю, мне кажется, — говорил один из них другому, — это сон…»
И они ласково щипали друг друга и снова погружались в свое счастье, казавшееся тогда вечным и незыблемым.
Вспоминалось ей и то, как горевали, как переживали ее уход из дома родители. Но об этом ей не хотелось думать, и она — сильная — не давала ходу въевшимся в сознание материнским уговорам, отцовским угрозам. Отделаться от них она не могла, но нашла силы, чтобы не дать им мучить себя — она так умела.
…Два года пролетели как один день — солнечный и счастливый. Ровно через два года на пороге их сказочного дома появился хозяин, вернувшийся из загранкомандировки, и попросил их освободить квартиру. И тогда их любовь лишилась крыши, к которой уже привыкла и без которой не могла обходиться.
— Знаешь, милый, — как-то сказала она ему, — мне нельзя возвращаться домой, к матери, к отцу… Неудобно после всего того, что случилось… Давай вместе поищем что-нибудь еще, снимем что-то вроде нашей прежней квартиры, в которой нам было так хорошо. — И когда она так говорила, почему-то надеялась, нет, скорее только угадывала в себе эту надежду, что на этот раз он возьмет на себя хлопоты по поиску новой крыши для их любви. Еще бы! Ведь ему так нравилось быть с ней, когда он захочет и столько, сколько захочет.
И еще хотелось ей сказать (но она так и не сказала об этом, чтобы не расстроить его, не поставить в неловкое положение), что деньги, которые она «наскребала» каждый раз за их квартиру, ей стало добывать все сложнее и сложнее. Во-первых, росли цены, во-вторых, все отложенное уже было взято, все время, которое называется «свободным», израсходовано. Не брать же его из тех драгоценных часов, которые она приберегала на их свидания.
Но она только подумала о том, чтобы сказать ему о своих трудностях, а вслух сказала: «Да ты не волнуйся — все у нас с тобой будет по-прежнему…».
Ему тоже очень хотелось, чтобы все было по-прежнему. И он засуетился, забеспокоился, но хлопоты его были какими-то внутренними: там, внутри, он рвался с места, бросался куда-то, бежал сломя голову. Но очень скоро даже внутри себя бегать надоело. Куда легче было «отбалтываться»: он набирал номер ее телефона и, подбодрившись и придав голосу деловой и озабоченный тон, произносил в трубку, непременно опережая ее, чтобы сразу перехватить инициативу: «Ну как у тебя? — имелись в виду результаты поиска квартиры, и тут же, не дожидаясь, так как отлично знал, что ей в ее нынешнем положении было совсем не до квартиры, объявлял: — А у меня пока ничего. Знаешь, бегал, звонил, теребил всех своих знакомых».
«Ну и?..» — с надеждой вопрошала она.
«Ну и ничего…» — не щадил он ее.
И угасало в трубке, словно таяло ее безнадежное, слабеющее на глазах: «Да?..».
Он разыгрывал активную деятельность перед самим собой. Он понимал весь комизм своих действий. Но что было делать? Да, он ходил на «биржу». Но первая же старуха, к которой он обратился со своей просьбой, оглядела его с головы до ног, словно раздела догола и так, голому, при всем честном народе и объявила: «А вы, молодой человек, свои амурные дела могли бы устраивать и без моего участия. Надо понимать людей и видеть, к кому и зачем можно, а к кому и нельзя обращаться…» Что такое было в его облике, что так выдавало его, разбираться он не стал.