«Помнишь, — надоедает Второй, — он приходил к тебе опохмеляться, просил налить. Наверное, и сейчас ему не мешало бы поправить здоровье…».
Возгласы: «И я, и я, и я», — вдруг как-то срезали радость. От хлопания сидений, с которых повскакивали желающие, стараясь опередить друг друга, в зале сделалось шумно.
«А взять халаты, — ревет кто-то с последних рядов, подминая другие голоса, — да разве в таком ходить Вербину, автору единственного в нашей специальности открытия. Да стыдно должно быть нам всем, что…»
Но тут председательствующий останавливает выступающего.
«Упрек не принимается».
???
«Да, да, да. Не принимается».
В зале воцаряется напряженная тишина.
«Дело в том, — говорит Председатель, — что у нашего героя, как и у всякого гения (слово проходит, аудитория принимает его как должное), есть свои странности. Ведь есть же, а? — обращается он к Вербину. — Ведь любишь, любите, — поправляется он, — ходить в мятом халате?» («Любишь, не любишь, — змеем прошипел Вербин Второй, — других не выдают».)
…А вот еще один сон про нескончаемый поток писем во все инстанции («Я тебя предупреждал…» — раздражался Двойник).
И хотя они как будто адресованы не Вербину, разумеется, но кто-то заботливый дал прочесть. И вот он держит их в руках, он читает их раз, другой, третий. Бумага шуршит в его пальцах все громче и громче, даже страшно становится.
…«Помогите Вербину, не дайте пропасть крупному открытию, он у нас…» Письма не подписанные, потому что очень просят, настаивают — тут лучше не «открываться». Но то и дело в конвертах Вербин находит вложенные — розу (от Председателя — сразу понимает он), гвоздику — от Заместителя Председателя, калу — от Секретаря Заместителя Председателя, фиалку — от Технического Секретаря Заместителя Председателя.
«Помогите», «Не упустите случая», «Обеспечьте», «Выдвиньте же его — разве вы не видите, что…», «Какие там проверки — давайте больше доверять друг другу, ведь мы же ученые», «Почему только тридцать зарубежных поездок — почему не сто тридцать — он нужен, необходим миру, вселенской науке», «Я отказываюсь от ставки старшего научного сотрудника — передаю ее доктору Вербину — ему она нужнее», «Меня возмущает, что в кабинете у Вербина допотопный телефонный аппарат… Как доброжелатель должен заметить, что если своевременно не принять мер, то это может выйти за пределы нашей страны и получить нездоровый резонанс», «Почему бы не организовать на Центральном телевидении регулярные передачи из лаборатории Вербина… разве он того не заслуживает? А? Или я чего-нибудь недопонимаю…», «Возмутительно, но Вербин ездит на работу в общественном транспорте — неужели же у нас не хватает средств, чтобы и т. д. и т. д.».
«Мерзавцы, ох и мерзавцы», — у Двойника как будто нет других слов.
А потом были дневные сны. Эти еще злее. И ведь случится же прямо среди бела дня — откуда только что берется!
Вот, например, трогательные проводы в Шереметьевском международном аэропорту. Снова он в кругу друзей. Они провожают его за границу. «Не давай заходить со спины», — ехидничает Второй.
К трапу (по специальному разрешению) выходят сослуживцы, все как один, многие плачут. Они радуются за товарища, нисколько не стыдясь своих чувств. Люди останавливаются, смотрят с завистью, прикидывают — им бы таких друзей, такие отношения!
А потом прямо у трапа (что также, разумеется, было санкционировано на самом верху) все те же товарищи раскупоривают бутылку шампанского. Как всегда, кто-то что-то говорит, звенят непонятно откуда взявшиеся (хотя все, конечно, ясно) хрустальные бокалы, и Вербин подносит пенящийся кубок к губам.
Выпитое шампанское прибавляет ощущения счастья и без того счастливому Вербину, радость распирает его.
«Не пей первым», — объявился, как всегда некстати, проклятый Второй.
«Ох, этот внутренний голос! Ну зачем так не доверять хорошим людям?» — думает Вербин, стоя на самой верхней ступеньке аэрофлотовской лестницы и в последний раз жадно оглядывая столь дорогие ему лица, — он должен их запомнить. Вербин опасается, что в эту последнюю минуту замутненная его двойником душа становится кому-то из них видна. И ему делается неловко, он отводит взгляд от уставившегося на него плачущего Председателя Ученого Совета.