Все с облегчением вздохнули.
10
А он не мог жить без работы. Хоть что-то, а должен был делать.
В том же городе, за рельсовым блескучим путем, полоснувшим, как бритва, по его живым связям со всем, миром, нашел он себе работенку.
Вкалывая и тут до седьмого пота (по-другому не умел), он словно убивал в себе расходившиеся, как назло, воспоминания о людях, с которых когда-то брал пример и которые теперь мешали ему, мучили. Желая поскорее переиначить себя, он налегал на работу. Потом, застилавшим глаза, отгораживался он от видений прошлого.
А люди смотрели на него, работающего неистово и отрешенно, и не могли понять, что делает этот человек, для чего так настойчиво трудится над тем, что и делать-то не надо.
А он работал себе во спасение, потому что не давали ему покоя хотя и заметно потускневшие, но все равно памятные образы пахнувших свежим тесом плотников, чумазого белозубого кузнеца, конюха с посоленной корочкой ноздреватого хлеба в руке, великомученицы Ольги, неистового дяди Васи-страстотерпца.
Когда они — плотник, кузнец, конюх да плешивый дядя Вася — особенно близко подходили к нему, он с остервенением хватал очередную порцию груза, взваливал себе на плечи и шел, ничего не видя перед собой, думая лишь об одном: «Прочь, прочь, кузнец и ты, плотник, и ты, конюх, и ты, тетка Ольга, и вы, дядя Вася… Уйдите с дороги, не мешайте мне, не мучайте меня. Зачем вы не оставляете меня? Не хочу больше вас, не желаю, так и знайте. Вы сломали мне жизнь… Если бы не вы, я был бы как все, и все было бы у меня как у людей…»
Он закусывал до крови запекшиеся губы, сжимал до боли кулаки, скрипел сильными зубами, стараясь заглушить в себе неотвязные воспоминания, составлявшие когда-то его жизнь, а теперь ненавистные и противные.
…А с другого конца стальных долгих рельсов долетали до его притупленного сознания знакомые с детства матерные крепкие слова, произнесенные охрипшими пропитыми голосами, едкие прибаутки, готовые на всякий случай:
«Работа дураков любит».
«Ты смотри, а он не курит и не пьет, он здоровеньким помрет…»
«Вань, а Вань, может, пособить, а?»
…Да только не до них было — мучили его по-прежнему, не отступались те воспоминания, не покидали, и он уже почти верил, что работа, только она спасет, и трудился — как будто освобождался, наступая на память, растаптывая, вминая ее глубже в землю.
И чем тяжелее была его ноша, тем дальше уходила память, превращая его самого в комок из сплошных мышц, загоняя как будто в давно уготовленную кем-то форму: широкая в послушном изгибе спина, свисающие вдоль крепкого тела, удлиняющиеся от физической работы руки, крепкие, наподобие столбов, ноги, всегда удерживающие тело в рабочем положении.
11
…А однажды в тех местах на землю опустился невиданный туман — густой, словно молоко свежеприготовленного цементного раствора. И сделалось пронзительно тихо, и обострился слух так, что можно было слышать, как течет по жилам неторопливая кровь.
Он ощутил прикосновение двух осторожных рук, взявших его под локти и подсказавших направление движения. Послушно последовал за ними — предчувствие подсказало ему, что этих рук бояться не надо.
И вот он уже шагает вовсю, почти бежит, вот под ногами невидимые для глаза остались рельсы, в свое время полоснувшие по прежней его жизни, отсекшие ее от него. «Может, вернуться, пока не поздно?» — объявилось в его ожившем сознании, но тут же пропало, словно выпало из него и закатилось за злополучные рельсы — в старую жизнь.
Он двигался в том спасительном тумане, направляемый добрыми руками, и никак не мог вспомнить: откуда они так хорошо знакомы ему? На ходу он мучительно напрягал измученную память — откуда, откуда он знает их, те пальцы? Когда они вот так же, как сейчас, сжимали его локоть, когда?