С какого боку на них ни посмотри, Березники богом самим обласканы. Живут себе, подпирая белоствольными березами да дымами из труб высокое небо, оглашают землю окрест разноголосыми протяжными песнями, собачьими перебрехиваниями по топким звездным ночам.
Люди в Березниках с весны в полях на посевных работах, на прополках да сенокосах. Спадет жара — косить выйдут, капицы класть, стоговать, сенцо по дворам развозить. Кто под сараи станет складывать, кто под окнами стожок поставит. Зарадуются: молоко на зиму будет.
С теми делами управятся — уборка подошла. Снова в поле, на ток — стар и млад, каждому дело сыщется. Солому на волах после молотьбы возить к скирде, цепами выколачивать хлеб из крепкого колоса, веять горячее, перекаленное на солнце жито, ссыпать в ведра, в пахучие мешки. Другая радость, что сыт будешь, что не пропадешь.
…Летом того года особо радовались в Березниках — урожай был неслыханный. Как будто одарил людей за тяжелые прошедшие годы.
…Минуло военное лихолетье, обобравшее дворы чуть не дочиста — никто не роптал на то, каждый понимал — война. Только затягивали ремешки потуже, чтоб худоба на глаза не лезла, штаны не падали с исхудавших боков, а сами терпели, куда ж денешься, общая беда, каждого и касается. Как ни понимали, а когда мешки с драгоценным хлебом из амбара выволакивали — не выволакивались они, тяжелее обычного казались, руки из плеч выдирались, выворачивались, втроем еле-еле один мешок на подводу вскидывали. Тяжело прощались с хлебом, тянул он душу и заставлял долго глядеть вслед обозам, направлявшимся к лесу мимо притихшего села, мимо водопоя с колодцем, у которого останавливались лошади, и мирный вид их мучил, терзал душу, ну и ехали б себе, не останавливались. Никто не уходил, покуда последняя повозка не скроется в Колошках — подлеске на самом краю деревни. И делалось тихо в Березниках, только и слышно, как черногус прошелестит в небе широкими крылами, да потом захлопочет в гнезде, простучит печальным клекотом что-то свое над попритихшими дворами, и оттого сделается на сердце совсем тоскливо: обобрала война, разграбила, проклятая. Памятью кинешься к закромам, а идти к ним не идешь — боишься: вдруг просчитался, и там ничего нет, тогда голод, беда.
Чудом выжили в лихолетье, выстояли, потому что гуртом. Особая связь соединяет людей по злым временам, споры — потом.
…Двое березницких мужиков хлопотали у амбара: Бицура — злой, исподлобный, рядом Мишка Ляхов — добрый, улыбчивый, с озорными искорками в глазах, как приклеет иное слово, не отцепишь, полдеревне прозвища между делом надавал — не обидные, правильные. Теперь фамилию настоящую не вспомнят, а кто Пупок или Мазен, Ферт, Троха — знают точно.
Ляхов — крепкий, под тесной рубахой хорошо видны приметы его силищи: широкие плечи, жилистые руки. Начнет стоговать — один на верхотуре стоит, управляется, а под стогом чуть не вся деревня. Доску-дюймовку с одного удара развалит надвое и хоть бы что. У них, Ляховых, порода такая — отец в телегу впрягался вместо лошади, под Белой горой в непогоду воз вытягивал из грязи. Дед его кузнец Чергенец такие номера выкаблучивал — про них вся округа хорошенько знала. Теми историями городских потчевали — рты раскрывали, не верили.
…Давние счеты у Ляхова с Бицурой, застарелые. Только время распорядилось отложить споры до лучшей поры. Вдруг придется постучать соседу в двери, хлеба попросить — такое очень даже возможно, а никто тебе не откроет, не ответит, еще и кобеля спустит, наешься тогда. И хоть мутился Мишкин взор, когда он глядел в бицуринову сторону, но про хлеб помнили оба — хватало ума.
А разбирались они в том, кто из их детей кого достоин, кто лучше — бицуринова дочка Антонина или ляховский сын Николай… С раннего детства взялись дети дружбу водить. И все бы хорошо, если бы Бицура не съехидничал при всех про Ляхова: «Куда нам, безлошадным, да за кулацкий стол…»
Больно кольнул Мишку теми словами. С того улыбки, как желуди, посыпались, скрипнул он зубами, сжал кулаки. Если б не народ, не удержали Мишку — своротил бы худосочную шею Бицуры.
И пошло у них. Как назло, никак не окрепнуть бицуринскому двору, может, оно и само б все сгладилось тогда, определилось. Никак не выберется бедный Бицура из безлошадных. Взялся бы, работал как все, глядишь, дела бы и поправились: не один двор из таких, как он, уже выладнался, и насмешки куда подевались. Время хорошее: объявили разрешение торговать на рынке. У людей деньги завелись. Попервости жгли ладони, непривычно было. Все ж, бывало, натурой. Соизволит хозяин дать копейку — получишь, а нет — так и не узнаешь, как она выглядит. Теперь другое — отдал людям, что положено, остальное — твое. Вези в город на базар, продавай, продал — считай доходы, твои они, что хошь покупай: пеньку, косу, цеп новый, домашнюю мукомолку складную, гвоздей, ситчику — чего душа пожелает. «Разве то не жизня, — удивлялись мужики. — Теперь сам себе барин, теперь и песни петь можно…» По таким-то временам грех дело не поправить.