«Ляховы» — для отца было слово страшное. При упоминании о них он делался сам не свой: губы белели, превращались в белую, будто мелом прочерченную по его лицу полоску, глаза свирепели, ноздри начинали ходить ходуном.
Антонина пугалась Бицуру в такие минуты, пыталась отвлечь его разгоряченное сознание. Но того будто заклинивало на одном: не допустить даже упоминать Ляховых в их доме. Она уже знала — ничего хорошего не будет, и уходила, убегала из дома — от греха подальше.
И Антонина боялась за него, переживала, жалела. Иной раз, избитая до полусмерти, она выползала на крыльцо, чтобы глотнуть свежего воздуха. Отец отступал, хватался пустыми руками за голову, кусал себе пальцы, обнимал ее, окровавленную, прижимая к себе, жалел по-своему, по-звериному. Водой отпаивал, руки тряслись, когда к губам ее разбитым кружку подносил, отворачивался, не хотел, чтобы она видела его слезы. А только в другой раз снова бил ее и снова плакал и причитал:
«Тоня, — ревел Бицура, — извиняй меня, дочечка… Я ж отец твой… Прости меня, господи, царица небесная…» — сокрушался он, всхлипывая и размазывая по исковерканному злобой лицу обильные крупные слезы.
…Так и жили они, горемычные отец и дочь после смерти матери Антонины Шуры-тихони, как прозвали ее по деревне за безропотную покорность перед мужем и всем, что ни встречалось на ее жизненном пути и имело хоть маломальскую силу. Тихо и безропотно померла, как будто на этот раз подчинившись самой смерти, которая, может быть, и не за ней вовсе заявилась в Березники — постарше ее были, похудосочнее и поболезнее. А она, послушница, как всегда, оказалась поперед всех — дробненькая, тихая, аккуратно прибранная, наряженная в белый, высоко стоявший шалашиком над загорелым лбом платок: вот она я, готовенькая. Смерть и разбираться не стала.
Антонина с мальства занялась хозяйством. Без понуканий отцовых начала помаленечку чугунками в печи ворочать, курам мятиво заводить, картошку копать, шир шмыгать, запушенку, любимую отцом, ставить. Когда картошку сажали и отец в плуг впрягался вместо лошади, решила про себя, глядя на его мучения, что все по дому делать будет, все-все. И делала, не роптала.
…Про все помнила старая пуня, потому что сено в ней не только последнего лета, а и с других тоже — с каждого оставалось для памяти. Поискать — найдешь траву, которую ее мама в руках держала — куда ей деться. Мать лежит в могиле, а сено тут. Каждый на своем месте. Тут и для Марты трава — поди, помнит ее чуткие, пухлые губы, которыми брала она с Антонининой ладони хлеб, — осторожно брала, как будто понимала ему цену. «Марта, Марта… была бы жива — все бы у нас по-другому было. И зачем было тебе умирать? Ладно мамка — она сама выбирала, а ты-то? Ну кто тебя надоумил?..»
…Была тут и память об их первой встрече — та трава особая, пахучая, мягонькая, ласковая — как и сами воспоминания о том дне.
Как попал Коля Ляхов с Крючковщины — с другого конца деревни — сюда, на Поповщину, он про то и сейчас не вспомнит. А только было: вернулись отец с Тоней с большака — там у проходивших мимо людей просили милостыню. Вернулись ни с чем. Бицура первым зашел домой, громко хлопнула дверь — сердился. А Тоня осталась сидеть у палисадника, травку «капустку» под ногами собирать — вкусная была, хоть и незаметная. «А я знаю, ты чья, знаю…» — услышала вдруг. То был Коля Ляхов. Она подняла глаза, посмотрела на него. «Хочешь поесть? — И он, не дожидаясь ответа, протянул ей пахучий, еще теплый коржик. — Бери, ешь, вкусно, бери, ты чего, бери… ты чего…»
…А потом они бегали за сад смотреть на кавуны, на дыни — за садом была бахча, и сторож дед Денис, который рассказывал про старую жизнь, пел тихие песни про разбойников и их атамана Кудеяра.
Тоня, насупив брови, внимательно слушала, Коля, сидя на здоровенном арбузе, не сводил глаз с деда Дениса.
А когда Кудеяр раскаивался, из Колиных глаз катились слезы, и ничего с ними нельзя было сделать, потому что жалко было человека, хоть и разбойника.