— А на какие деньги станут они все то хорошее покупать?
— На какие? На те, что получатся от продажи хлеба.
— Чудеса какие-то да и только. Отцу рассказать — не поверит. А может, и поверит. Больно складно все — ничего мудреного и очень справедливо. Только где ж столько богатеев тех понабирать, чтоб за их счет дела поправить? Найти их надо, они же не растут, как грибы.
— Не росли, — поправил Коля, — потому что не давали. А теперь сказали — растите. И они пойдут, куда им деться. Такие без дела сидеть не могут, зашевелются, задвигаются. Пришли времена — каждого в кулаки приглашают. Пойдешь?
Тоня замотала головой.
— Ну и зря. А я бы пошел, чтоб тебе и отцу твоему помочь. Ну и пусть разбогатею — только б тебе было хорошо.
— Спасибо, — пролепетала Тоня. — И от меня и от отца… А ему про то можно сказать или как? — робко спросила она его.
— Да смотри сама…
Коля вдруг поднял палец: «Тихо, — сказал, прислушался. — Николай Ищенков с города возвращается, слышишь?»
Тоня кивнула.
«Почему-то невеселый. И телега тяжелая, неразгруженная. Что же это он? Назад из города поклажу привез? Такого сроду не было, чтоб мужики зерно назад из города привозили. Что-то случилось?..»
4
Николай Ищенков тащился на телеге мимо пуни, утонувшей в тумане, к своему краю деревни, и не хотелось ему, чтоб кто-то попался на пути. Думалось ему, что люди, наверное, почувствовали, с чем он возвращался из города, и боятся выходить ему навстречу. «И правильно делают, — рассуждал он, — пускай поживут хорошо еще день, другой, не так много им осталось. Не скоро, видно, теперь придут в наши края хорошие времена…»
И туман, который Николай целый день клял, вдруг перестал его раздражать — он скрывал Николая и его новость от людей, отгораживал от них.
Первый раз в своей жизни Николай прятался от тех, с кем прожил бок о бок долгую жизнь. Он почувствовал, как небезразличны ему односельчане, как жаль ему их. От того ощущения ему и самому стало не так тревожно на душе — все вместе они не одну беду пережили, глядишь, и эту одолеют…
От той мысли, что не один он, становилось легче на душе, и уже вставали рядом с ним в его воображении и Пилюгин Ваня, и Хрестин Леня, и оба Жахтановы, Жорка да Игнат. А люди все подходили, снимали с плеч тяжкий груз.
Как ни старался Николай, как ни тянул вожжи, отваживая лошадь с привычной, хоженной ею дороги, как ни брал ближе к реке, чтоб по берегу, подальше от хат, пробраться к своему краю деревни на Крючковщину, да только не один Коля Ляхов оказался таким чутким, нашлись и другие, кто насторожился, услышав скрип вертавшейся из города телеги — туман обострял людской слух.
…Как разбойники вышли из тумана Бадюхин и Пилюгин, и оба Жахтановы, и Леньчик Хрестин.
Дрогнула душа, испугался — не ждал никого. Слов обманных еще не заготовил.
Он соскочил с телеги, захлопал вокруг нее, косил взглядом то на одного, то на другого — мужики стояли, дожидались, расходиться и не думали.
«Чего стоят, язви их в душу, шли бы себе кто куда — дел нет у них. Ишь, выстроились…» — ворчал про себя Николай.
— А… — махнул рукой Николай.
— Ты, Коля, дурака не валяй, — сказал один из Жахтановых и крепко ударил лозовым прутом по голенищу.
Отступать было некуда.
— Колька, — насторожился хилый Вадюшин.
— Что прицепились, не видите, — в свою очередь, рассердился Николай. — С чем поехал, с тем и вернулся. Вот и вся история.
— Да ты скажешь, в чем дело, или… — загрозился Валентин Пилюгин, передернув могучими плечами, переложив по-другому крупные руки.
— А?.. — проверещал за его спиной Вадюшин.
Тяжко вздохнул Николай:
— Сами же потом пожалеете, хотел как лучше. Ну, да ладно, — он впрыгнул на передок телеги, уселся поудобней, стянул с головы видавшую виды, выгоревшую на недавних солнцепеках фуражку, рукавом утер взмокший лоб, редкие волосы склеились в прилипшие ко лбу кудряшки.
— Ехал я за гвоздями и за всякой там…
Мужики подошли поближе к телеге. Вадюшин облокотился на нее, Пилюгин остался стоять на своем месте, глядел на Николая в упор из-под тяжелого лба, хмурился.
Николай, виновато посматривая на него, вел свой неторопливый рассказ.
— А они там как забесились. Что такое? Что случилось, спрашиваю. Шутки шутить кончайте, не время, да и вертаться домой надо, — прятал главное Николай.
— По шее хочешь? — посуровел Пилюгин и шагнул к телеге, к Николаю.