В оконное стекло ударил спрессованный встречным поездом воздух — оно даже пошло мелким треском под тем напором. А потом раздался страшный грохот, к которому никак не мог привыкнуть Пилюгин и которого он испугался — вздрогнул. Мелькали уже в темноте вагон за вагоном, долго так — мешали ему думать.
Он настороженно глядел на проносившийся мимо грохочущий поезд, на бесновавшийся между вагонами, поднятый с земли снег, и только тогда вернулся к своим думам, когда за окном, мелькнув красными яркими огнями, угрохотал куда-то далеко-далеко встречный состав.
Еще пуще заколотилось под полом это «тук, тук…», и он уж отвернулся было от окна, глянул под ноги, собрался вернуться к своим прерванным мыслям, но тут заметил напротив, на Николаевой полке девушку.
— Ты чего, дочечка? — спросил, удивившись такому неожиданному ее появлению, Пилюгин.
— Да ничего, дядя, — заулыбалась она, — вместе ехать будем. Вот и все.
Она сняла с головы платок, оставив его на своих крохотных плечах, и, все еще улыбаясь, смотрела в глаза Пилюгину.
Он тоже оскалился своим беззубым ртом, покашлял, перебросил ногу на ногу.
— Куда, значится, путь держим? — спросил, как когда-то на своих фронтовых дорогах спросил бы своего брата солдата.
И она без всякой утайки стала отвечать:
— В Москву, дяденька.
— Ох ты ж, в Мо-о-скву-у-у! Гляди-ка! А че ж ты там делаешь, в самой-то Москве? — как-то даже подрастерялся Пилюгин.
— Да вот работаю пока, — начала объяснять она ему, — надо поработать парочку годков, чтобы потом уж насовсем в Москве остаться.
— Ага, — участливо протянул Пилюгин и, видимо, не совсем понимая, о чем идет речь, переспросил:
— А что все ж таки делаешь, дочечка?
— Да пока вот маляром на стройке, — улыбнулась снова она. — Дома строим…
— Скажи на милость, — еще больше заинтересовался он, — ну а что ж дома-то нельзя было строить чи как? Обязательно в столицу подаваться, а?
— Дак хочется ж, дядечка, и в большом городе пожить, — смутилась она, — не век же в деревне-то сидеть. Сейчас время другое…
— Другое, другое, — перебил он ее, — а в какой такой деревне, говоришь, сидеть-то остались мать с отцом?
— Да в Капустичах мы. — Она больше не улыбалась.
— Ага, — расходился Пилюгин, — значит, они в Капустичах, ты в Москве, а потом как же?
— А потом прописку постоянную заработаю.
— А без нее никак нельзя?
— Чтобы законно жить…
— А сейчас ты что ж, вроде как и незаконно?..
— Да нет, дядечка, — снова заулыбалась она, — и сейчас законно, но сейчас в общежитии, а потом можно будет и в своей квартирке пожить…
— А, ишь ты какая! Ну да, конечно, тогда есть резон… Верно. Верно. Я-то сразу не сообразил, что к чему, а теперь-то, конечно, понимаю: оно, правда, было б хорошо в своей-то хате, да не где-нибудь, а в самой что ни на есть Москве пожить. Да мать с отцом перевезти к себе в Москву-то, а?
— Да не поедут они, — отмахнулась она.
— А чего ж так-то, не поедут, проси хорошенько — поедут. Я б так поехал. А чего? Да только мой-то сынок после ветеринарной академии вона где оказался — аж в Торжке, да и то не в самом. Город маленький, старинный даже, писал сын. А ты, видишь, в Москву сразу, бойкая ты, дочечка, бойкая…
— Дак хочется ж…
— Ага, ну да, если хочешь, кто ж разве сможет отговорить? Мы своих тожить все отговаривали: дескать, куда ж вы едете — в ту же деревню, такую же, как и наша, только в другом месте. И зачем было ехать — только хлопоты одни. Теперь вот вези батька, — и он глянул на свой узел на верхней полке, — как будто и делать больше нечего. Эх-эхе-хе. Сколько нас, таких вот, как я, дураков толкается по России. Чтоб всем нам с детками нашими да вместе, да гуртом… Так нет. Ты вот — себе, сынок мой — себе, а я вот должен бросать хозяйство и навздогонку — за вами следом, как фронтовая кухня…
— Да что ж у них там, есть, что ли, нечего? — весело спросила она его.
— Да есть-то оно, конечно, есть, да только пока мы с матерью живы, пусть детки полакомются своим домашним кушаньем. Да и нам, старикам, просидевшим весь свой век на одном месте, страсть как интересно поглядеть на мир. Только и выбрался из своей деревни на войну — дак то не в счет, то ж война, а тут вишь — не было бы счастья, как говорится. Вот такие-то дела, дочечка.