Пилюгин при этих словах сделался серьезным и встал, да саданулся головой о верхнюю полку, сел, вытаращив глаза, почесывая макушку.
Николай помолчал, подождал, пока сосед придет в себя, потом продолжал каким-то не своим голосом:
— А вот Наташа в Москве живет, лимитчица, — еле выговорил он.
— Прекрасно, — перебил его Персиц, — потрясающе! Она еще и лимитчица. Зачем так долго ждать, девочка. — Он положил Наталье руку на открытое колено. — Зачем, я вас спрашиваю? Вам крупно повезло, моя девочка, я берусь помочь и устрою все как нельзя лучше в самые короткие сроки.
— Ой, спасибо, — прошелестела захмелевшая Наталья, — я вам так признательна.
— Так, приступим сразу же к делу. — Персиц вытащил из кармана записную книжечку и приготовился писать. — Значит так, домашний адрес, фамилия, имя, отчество, возраст?
— Наталья Денисьевна Каратаева, — медленно, чтобы Персиц успевал, говорила Наталья, — Москва…
— Ванечка, ну-ка сбегай-ка за постельками, — снова скомандовал он, — вам как, брать, не брать? — обратился он к Николаю с Пилюгиным. Пилюгин уставился хмельными глазами на Николая.
«Усыпить нас тебе не удастся, жулик проклятый. Вот так же вот и Мариськиного мужика тогда — напоили, спать уложили, а потом вещички-то и поминай как звали — черта лысого. Нас так не возьмешь…»
— Ну так что, отцы, как? — Он прекратил записывать Натальины данные.
Николай глянул на Пилюгина.
— Не, нам не надо.
— Ну, как угодно… Так, — он снова обратился к Наталье, — улица Миклухо-Маклая…
Николай с Пилюгиным переглянулись. Пилюгин глотнул слюну — закашлялся. Персиц, обративший на него внимание, тут же бросился разливать снова.
— Хватит нам, — отрезал Николай, отодвигая наполненный стакан.
— Да вы что, отцы, как не родные. Не русские люди, что ли, чего вы всего боитесь? Что я вас, ограблю, что ли…
«Сам себя с головой выдал», — подумал Николай.
— Ну чего молчите, — снова пододвинул к Николаю стакан долговязый. — Чего вы, ей-богу…
Пилюгин взял в руки стакан, но пить не пил — поглядывал виновато на Николая, выжидал. Тот замешкался, но потом вдруг встал и, снова лапая себя по карманам, вдруг вытащил на свет мятую трешку.
— Вот вам за угощение. На дармовщину не приучен. — И он засопел, с трудом втягивая загустевший воздух, жилы на его шее вздулись.
— Ну вы даете, папаша, — занервничал Персиц, — уберите сейчас же деньги. Вы что, не верите, что человек может вот так вот просто взять и угостить другого? Что мы, не люди, что ли…
«Врешь ты все, гад, — подумал про себя Николай, — вижу тебя насквозь. Споить хочешь, постельки мягкие стелешь… Шиш тебе, а не чемодан, молокосос. Вон ее дури, а мы не пальцем деланы. Вот так-то вот».
— Ну так что, — напирал Персиц, — пьем или как? Предлагаю тост за Родину. — И он встал.
Николай с Пилюгиным, которые прошли фронты Великой Отечественной войны, не выпить за это не могли. Они тоже встали, и опять Пилюгин грохнулся башкой об полку.
— О-ой! — взвыл было он, но Николай так строго глянул на него, так съехались к его переносью кудлатые брови, что тот замолк сразу и, положив руки на плешь, понес стакан к губам. «Спаивает», — решил окончательно Николай и понял, что на Пилюгина надежды мало, а ему сдаваться не пристало.
Долговязый обхаживал раскрасневшуюся Наталью, Ванечка услужливо стелил постели.
— А прописку — это мы враз организуем. Видишь — судьба. Это судьба. Я, например, верю в судьбу. А ты? — И он взял ее за подбородок, повернул к себе и, закрыв глаза, вытянув губы, как будто для поцелуя, покачивая головой, взвыл протяжно, по-волчьи:
— У-у-у…
— Ребята, давайте споем что-нибудь, а? Вы такие добрые, хорошие, — начала вдруг Наталья и слабым голоском затянула:
Пилюгин набрал было шумно воздуху для того, чтобы поддержать, но Николай прицыкнул на него и сказал, наклонившись, на ухо:
— Лезь наверх и спи, понял, нет?..
Он решил весь удар принять на себя, тем более что Пилюгина стало развозить — он заметно опьянел. «Это может кончиться плохо. Бдительность прежде всего…».
Пилюгин, пошатываясь и кряхтя, полез на верхнюю полку. Через минуту уже слышалось его легкое похрапывание.
«Слабак!» — попрекнул его Николай.
— пела, закрыв глаза, Наталья.
Долговязый Персиц выпученными глазами уставился на нее — на ее ноги, на лицо. Он держал в руке полнехонький стакан водки, дожидался, пока она прервется в каком-нибудь месте, чтобы еще раз угостить ее, и без того уже запьяневшую. Глаза его жадно следили за ней, и похож он был на охотника, который ждет добычу у своих ног, а кобель шуршит камышами, вынюхивает подранка…