— Что мы, в плавучей тюрьме, что ли? — произнес Джордж Абель, ставший загребным вместо Джонсона. — Гоняет хуже каторжников! «Живо за работу, бездельник! Поскорей да мигом, чтоб глаза мои тебя не видели!» Что это с ним? Отчего он озверел-то?
— Может, эта рыбка его утихомирит, — заметил Плейс, плюнув в сторону средних размеров акулы, плывшей за баркасом в сопровождении своих сородичей.
— Табань! — скомандовал Бонден, и баркас с хрустом врезался в песок.
Абель выпрыгнул на берег, но схватил не фалинь, а прочный линь, обмотанный вокруг акульего хвоста, с помощью которого он вместе с полудюжиной других моряков вытащил хищника из воды. Ее спутницы, норовившие отхватить на память кусок от своей подруги, едва не выскочили на сушу.
Абель вместе с приятелями плотничьим топором отрубил акуле голову и посмотрел на остальных, ожидая одобрения: рыба оказалась нужных размеров и почти не повреждена. Зевать некогда, сказали им. Это вам не ярмарка. Надо помочь партии мистера Блекни, да не прохлаждаясь, а взяв ноги в руки, бежать в северо-восточный конец острова, где еще можно найти кокосовые орехи. Всякий, кто не принесет два десятка, проклянет день, когда он родился.
Моряки бросились бегом мимо горна, вздуваемого под деревьями, где вздыхали меха и бил по наковальне потный оружейник, на котором не было ничего, кроме фартука. Навстречу вереницей тянулись озабоченные матросы, бежавшие со стороны разобранной хижины с охапками досок. Другие столь же деловито тащили связки прямых, как стрела, палок.
За весь день им не удалось ни присесть, ни даже перевести дух. Но их капитану этого было мало. Матросов разбили на вахты, словно на корабле, и каждая вахта часть ночи переворачивала длинные пласты акульего мяса на костровой решетке и превращала волокно кокосовых орехов в паклю для конопачения удлиненной шлюпки. Стряхнув с себя лень и вялость, моряки с поразительной быстротой вернулись к судовым порядкам с их четырехчасовым ритмом работы — одна вахта сменяла другую почти точно в срок, словно бы слыша, как бьет ночью судовой колокол. Ночная вахта позволила вовремя заметить, что в два часа пополуночи с норд-веста зашел необычайной силы ветер, который дул часа три или четыре, подняв крутые короткие волны, шедшие против зыби. Он грозил загасить костер, опрокинуть воняющую рыбьим клеем еду и опрокинуть палатки.
Волны проникали в лагуну по двум проходам. Они сопровождали прилив и с шипением обрушивались на остров, поднимаясь по отмели. Каждый моряк знает, что такие волны быстро добивают севшее на мель судно. Матросы с «Норфолка» не были ранними пташками, но почти сразу после рассвета кучка американцев, переправившись через ручей, двинулась вдоль берега к оконечности рифа. Хотя между обоими экипажами существовала договоренность, что американцы вправе пользоваться этой дорогой, они не решались ходить по ней в присутствии большого количества английских моряков. Офицеры с «Сюрприза» и большинство матросов делали вид, что не замечают гостей, хотя двое наиболее дружелюбных британцев издали невнятный, обозначающий приветствие звук и одобрительно подняли большой палец.
Хотя «Норфолк» не спешил окончательно развалиться, о чем сообщил капитану Палмеру рыжебородый мичман, за утро на конец рифа ушло еще несколько американцев. Вернулись они лишь в половине двенадцатого; человек двадцать пять или тридцать тащили носовой планширь правого борта и часть палубы полубака. К этому времени почти все англичане рассыпались по острову, выполняя срочные работы, так что плотники оказались почти одни. Они спешно отпиливали корму баркаса, а сам мистер Лэмб на время скрылся в кустах. Единственным матросом, находившимся на отмели, был бондарь Хейнс, перебежчик, который числился за отцом Мартином. С утра он занимался починкой рассохшихся бочонков. Увидев матросов с «Норфолка», он бросился бежать под свист и крики: «Иуда!» Но поскольку в этой группе не было никого с «Гермионы», Хейнс отделался легким испугом. Лишь несколько человек сделали вид, что пытаются догнать его. К плотникам подошла еще одна группа американцев, которые стали расспрашивать, что они делают, похвалили их инструменты, работу, сказали, что скоро сами будут строить шлюпку, поскольку их фрегат рассыпается на части, и, несмотря на недружелюбные ответы или молчание, еще некоторое время поговорили с англичанами. Затем их вожак закричал: «Смотрите, смотрите!» — указывая куда-то в глубь острова. Плотники оглянулись. Незваные гости мигом схватили лобзиковую пилу, лист меди для обивки шлюпки, горсть костылей, клещи, коловорот, рашпиль и со смехом бросились бежать. Не успели они пробежать и сотни ярдов, как один из них споткнулся и выронил рашпиль, другой бросил лист меди, мешавший ему бежать. Чоулс сумел догнать матроса с лобзиком и попытался вырвать у того инструмент, но его сбили с ног. Друзья англичанина ринулись на помощь. Один из них, размахивая молотком, перешиб кому-то руку. Тут с дюжиной матросов с «Сюрприза» подоспел мистер Лэмб. Размахивая обломками досок, американцы гурьбой перебрались через ручей и отошли на свою территорию, оставив на берегу почти все, что сняли с «Норфолка». Британские моряки, вооруженные двумя плотницкими топорами и теслом, побежали бы дальше, чтобы вернуть инструменты, но с холма раздался могучий крик капитана Обри: «Отставить!»
Все бросились к нему, плотники, перебивая друг друга, требовали, вооружившись абордажными копьями, сейчас же покарать налетчиков и отобрать у них инструменты.
— Мистер Лэмб, — спросил Джек Обри, — насколько необходимы эти инструменты для выполнения сегодняшней работы? — Ему пришлось встряхнуть Лэмба за плечо, чтобы на гневном лице плотника появилось осмысленное выражение, а затем встряхнуть еще раз, после чего капитан услышал, что лобзик понадобится завтра.
— Тогда продолжайте работать до обеда, а во второй половине дня я займусь этим делом.
Свой обед, состоявший из мало аппетитного куска жареного акульего мяса и кокосового ореха, капитан проглотил в обществе Стивена и отца Мартина. Они завели разговор о птицах, которые не летают, о колонизации пустынных океанских островов, и Джек Обри вначале внимательно следил за разговором; однако его мысли главным образом были заняты предстоявшим разговором с капитаном Палмером.
Вне всякого сомнения, с утренним инцидентом следовало разобраться. Если так будет продолжаться, то неизбежно прольется кровь, и хотя его люди, вооруженные копьями и топорами, пожалуй, смогут дать отпор американцам, столкновения недопустимо задержат спуск шлюпки, если она, конечно, уцелеет. Надо было не только удлинять корпус, но и заново оснастить баркас, проконопатить, позаботиться о провианте и тысяче разных мелочей. Надо было предусмотреть попытку американцев отбить у них снаряженный баркас: для пущей неожиданности абордажные пики следует припрятать, но они должны быть всегда под рукой. Следует добиться мира на ближайшие три дня, а в ночь на четверг шлюпка будет готова. До того как взойдет луна, ее надо будет подтащить к берегу, спустить на воду, встать на якорь, установить мачты, закончить оснастку, завершить устройство фартука вне досягаемости от берега и с вечерним приливом выйти в море. Вопрос в том, достаточна ли власть Палмера над своими людьми? Он потерял почти всех своих офицеров: одни утонули, другие отправлены сопровождать призы, как, несомненно, и лучшие матросы. Капитан, по существу, остался один, без всякой поддержки. В какой мере бунтовщики с «Гермионы» могут влиять на остальных матросов экипажа «Норфолка»? Способны ли они увлечь за собой остальных? В какой степени оставшиеся офицеры, подозрительный штурман или лейтенант, все время держащийся в тени, оказывают влияние на Палмера? Ответы на эти вопросы он должен прочитать нынче пополудни на непроницаемом, до самых глаз заросшем бородой лице Палмера.
Покончив с обедом, Джек Обри прогулялся по лужайке перед палаткой, а затем подозвал к себе старшину-рулевого.
— Бонден, — произнес он, — я собираюсь к капитану «Норфолка». Дайте мне треуголку и хорошенько отряхните мой сюртук.
— Есть, сэр, — отвечал Бонден, который по-своему приготовился к визиту. — Я как раз хорошенько наточил вашу шпагу, зарядил пистолет мистера Блекни, просушил остальные заряды и проверил кремни.