И почти рядом — груда без рук и без ног, обрывки амуниции и мяса. Осколки ребер — сквозь прожженный мундир, осколки зубов — сквозь разорванные губы. Снаряд лег под ним.
А на той стороне, горбясь и припадая, как воробей на подбитую ногу, — прыгал смешно и позорно старик в оборванной лоскутами шинели, с черно-желтой георгиевской лентой, без шапки. На черно-желтом, как дым, лице — красные крапины крови и белые, как изморозь, зрачки.
Уйдет! Добить нечем.
И вправду: уже бежали по тротуару навстречу старику бледные, машущие руками люди; прикрыли, подмяли, понесли, внесли в под’езд. Неведомо откуда взявшийся жандармский офицер, выпячивая грудь, тряся белым султаном на шапке, хрустел подошвами лакированных сапог по битому стеклу.
— Оцепить!
Из дома, из-за рогаток, позвякивая ружьями, выбегали солдаты. Сбившаяся против дома толпа рассеялась: вверх и вниз по Тверской, горохом через площадь, во все стороны метнулись бегом уходившие люди. Городовые, размыкаясь в цепь, бросились напереймы.
Толпа донесла до кофейной. Я вдавился в нее с десятками других людей, уходивших от погони. За нами в дверях засерели пальто полицейских.
— Займите места. Приготовьте, господа, документы.
Я ушел вглубь, к окну на перекресток. Сел.
— Кофе, пирожных с кремом.
Лакей посмотрел на меня ошалелыми глазами. Не ответил. Снова отвернулся к зеркальному огромному окну.
Цепь солдат, цепь городовых. На торцах — труп и груда.
— Ваш документ.
Кого-то обыскивали, кого-то уводили.
Знает ли полицейский офицер геральдику, как знает ее Ригельман?
Он прикладывает руку к козырьку и возвращает почтительно паспортную книжку.
Кофейная пустеет. В окно ничего уж не видно. Тротуар, солнце, далекая на углу цепь солдат. Лакеи приносят кофе и пирожное.
Ивана Николаевича нет. Я хорошо видел всех, кого уводили. Я сижу по наружной стене: дверь перед глазами, в профиль.
— Здрась-те.
Я не сразу признал бородку клинушком, рябины под левым глазом и на носу. Семен Семенович. Химик. Посыльный. Но сейчас он не в красной фуражке с номером. Он в мягкой итальянской шляпе с шелковистым полем, палка с набалдашником, синее добротное пальто.
Он присаживается. На губах — улыбка, но щека дергается легкой, настойчивой, размеренной судорогой.
— Видели?
Я кивнул.
— Жалко, промах.
Он поднял брови.
— Промах? По-моему — дуплет.
— Дубасов жив.
Карие живые глаза сощурились насмешкой.
— Это еще бабушка надвое сказала: то ли выкрутится, то ли нет. А Коновницына как!
— Это — драгуна? Так он же не в счет.
— Граф Коновницын? — удивленно спросил Семен Семенович. — Видно, что вы не москвич. Граф Сергей Николаевич, помилуйте: черносотенец первой степени. Организатор и руководитель всех здешних черных. «Кружок дворян, верных присяге» — у него на квартире. Монархическая партия Москвы, Союз русского народа... Активнейший реакционер. Ведь он, знаете, по собственной воле начальником охраны к Дубасову пошел: не столь охранять, сколь поддерживать в нем бодрость погромного настроения. Он сам по себе стоил заряда. Пушкину повезло: по двоим, и самого на месте.
— Да, повезло.
— А что же?.. В этих делах проволочка — муки душевной сколько. А тут, по крайней мере, сразу. — Он помолчал и прибавил: — А ведь мог пропустить... Если бы он вниз по Тверской спустился, на тот конец участка. Дубасов проехал не по его маршруту, а по маршруту Льва.
— Мне так и Муся сказала. Отчего он не ударил, как вы думаете?
— Пропустил, вероятно. Это бывает от напряжений. А может быть, и ударил.
— Было бы слышно.
Он качнул головой.
— Нет. Ведь, дело прошлое: у него не было снаряда, у Льва.
— То есть, как не было?
— Да, так. Вы знаете, что Генриетта взорвалась?
— Знаю.
— Ну, вот. Я за эти дни успел приготовить только две бомбы. Занять надо было четверо ворот, — пришлось дать два... ну, бутафорских, что ли, снаряда. У Льва не было динамита.
— Так зачем его ставили?
— Как зачем? Вы повадок охранки не знаете. Если бы он бросил, Дубасов обязательно свернул бы с этого маршрута — и наехал на настоящую бомбу. Обязательно бы свернул: по той дороге они бы ждали еще метальщиков.
— Так, может быть, Лев и бросил, раз адмирал выехал на Пушкина.
Семен Семенович сморщился недовольно.
— Да нет! Не должно быть. Адмирал проехал по маршруту Льва. Чорт знает, как его угораздило выехать на Тверскую. Обычно с того направления он в’езжает в ворота с Чернышева. Я вам говорю, это другой маршрут.
Мы помолчали.
— А он знал, что у него бомба пустая?
Семен Семенович рассмеялся.
— А вы знали?
Я до крови закусил губу.
— Значит вторая — у меня?