— Тихо! — дернула его Надежда. — Какая химера?
— Иже-богу, химера! Вон там, видите?
Не сразу во тьме разглядели они то, что уже давно заметил острый глаз Цыганчука. Но вот и они увидели на воде что-то и впрямь необычное и причудливое. С того берега плыла коряга. Она плыла несколько наискось, совсем не так, как остальные, и, пересекая течение, все ближе и ближе подбиралась к станции.
— Лазутчик! — определил Гонтарь.
Рома поспешно вскинул винтовку.
— Позвольте, товарищ начальник! Я ему прямо в око! Вот иже-богу!
— Ни в коем случае! — предостерег его Гонтарь. — И всех предупредите, чтобы не вспугнули. Живьем надо взять.
Вскоре за спрутоподобной корягой уже стали видны движения чьих-то рук, а еще через несколько минут на мели выросла фигура, одетая в крестьянскую одежду. Человека не пришлось ни ловить, ни хватать, он сам, не прячась, подтянул корягу к берегу, выпрямился, огляделся и на чистом украинском языке крикнул:
— Люди добрі! Товариші!
Лазутчик не случайно вытянул корягу на мель и оставил ее так, словно бы она сама зацепилась за берег. Так сделать велели ему те, кто послал его сюда в разведку, и эта коряга должна была быть для них знаком, что разведчик счастливо достиг цели.
Немец в крестьянской одежде, да еще и с подлинной справкой окопника, оказался исключительно ценным «языком».
А Надежда, оставшись на берегу, уже не отходила от вытянутой на песок коряги. Ей пришло в голову такими вот корягами замаскировать плотик. Вскоре этой идеей загорелись и водокатчики.
Конечно, они понимали, что осуществить такой вариант будет нелегко, однако идея была заманчивой, и за нее ухватились все.
В ту же ночь, не ожидая начальства, чтобы посоветоваться, Надежда с группой хлопцев отправилась к заливу, в который нагнало множество таких коряг. До самого утра, шлепая в воде, они осторожно переправляли их к станции. Вторая группа водокатчиков перехватывала их возле насосной, подтягивала на мель и закрепляла вдоль берега так, как будто они зацепились сами.
Чтобы, усыпить бдительность противника, коряги направляли и в сторону его берега. Это оказалось очень рискованным делом, приходилось перетаскивать коряги на косу, а с косы незаметно плыть за ними так же, как это сделал только что пойманный немец, и так же наискосок через всю реку проталкивать их в сторону противоположного берега.
На утро вдоль обоих берегов хоть и немного, но все же чернели корявые пни, и появлению их ни с нашей, ни с вражеской стороны не придавали значения.
В следующую ночь их чернело значительно больше.
А к концу третьей Надежда, совсем обессилевшая, возвращаясь из очередного плавания, едва не захлебнулась в глубоком прибрежном бочаге. Хорошо, что Рома, который совсем не умел плавать и боялся воды, не раздумывая, первым бросился в бочаг и подал ей руку. Но когда они уже выкарабкались на берег, произошло еще одно несчастье. Эта ночь вообще была неспокойной: то тут, то там прибрежную темень разрывали автоматные очереди, и совсем случайно, как говорят на войне, дурной пулей, Надежде пробило ногу. Потеряв и без того много сил, она лишилась сознания.
Перепуганные водокатчики на руках отнесли ее на насосную, а на рассвете траншеями и ярами переправили в лазарет.
Рана, конечно, давала себя чувствовать, хотя она и была, по выражению фронтовиков, счастливой: пуля зацепила лишь мякоть. Но в лазарете Надежда быстро забыла о ране: в корягах наконец заработал насос, и на завод после двухнедельного безводья пошла вода. Чистая днепровская вода!
Это была для всего завода большая радость. Люди сначала не верили, что пришла настоящая вода и ее можно брать вволю без карточек. Они относились к воде все еще как к чему-то священному, покрикивали друг на друга, когда кто-то ее проливал, и плакали от радости.
Раненых всегда обеспечивали водой вне очереди. Поэтому, конечно, первую днепровскую воду прежде всего дали в лазарет. Ее дали как раз в тот момент, когда внесли на носилках Надежду. И Надежда еще никогда не была так растрогана людской сердечностью, как в эти минусы: больные, измученные жаждой люди, все еще не верившие, что воды теперь вволю, наперегонки пробивались к Надежде, и каждый из своей кружки дрожащими руками отливал воду в ее кружку.
XII
Морозов был прав, когда утверждал, что на Хортицу брошены не только немецкие, но и румынские части. И он не ошибся, усматривая в этом уязвимость вражеского наступления.