К тому же, — уже совсем заносчиво заметил резидент, — диверсии сами по себе не пользуются популярностью в нашей пропаганде. Они только раздражают и вызывают возмущение мировой общественности. Поэтому, чтобы остановить возрастающее влияние вашего государства, мы сделали все, чтобы создать видимость антагонистических противоречий у вас, порожденных самой вашей системой. Да, да, антагонистических противоречий! — воскликнул резидент. — Скажите, разве это не блестящая возможность для философов, чтобы взять на мушку и теоретические положения большевизма?
Его никто не останавливал, и это дало ему возможность на какое-то время почувствовать себя не подсудимым, а наставником, находящимся не в плену, а в своей разведывательной резиденции, где он давал указания, как именно надо бороться с большевизмом. Распалившись в неудержимой дерзости, он временами с таким высокомерием бросал косые взгляды на своего соотечественника Шредера, словно стремился показать ему, как должен держаться настоящий солдат фюрера. Он даже закончил свою речь возгласом «Хайль Гитлер!».
Но когда ему сказали: «Довольно! Садитесь!» — вся его воинственность сразу же испарилась. Он вдруг стал умолять полковника сохранить ему жизнь.
XIII
Получилось так, что про Лебедя быстро забыли. В боевой горячке было не до него. Да и не один он исчез бесследно. За эти дни многие сложили головы, и не удивительно, что о нем не вспоминали ни друзья, ни противники.
И вдруг как-то сразу о нем опять заговорили. Заговорили не только в цехе, где он работал, а по всему заводу. Имя его переходило из уст в уста, из цеха в цех и с уважением произносилось даже там, где о нем раньше и не слышали.
До сих пор не все были уверены, что Лебедь погиб. Многие не поверили Заречному и брали под сомнение, что разбитая на шоссе полуторка была заводской. Марко Иванович, который не скрывал своего предубеждения против Лебедя, тогда же, в присутствии Шафороста, сгоряча выпалил: «Такая бестия и из-под бомбы выскользнет».
Но сегодня сомнение у всех развеялось: комиссия точно установила, что одна из разбитых машин действительно принадлежала заводскому парку. Смерть Лебедя, таким образом, стала несомненной.
О нем говорили с сожалением, с глубокой печалью. Ведь этот человек добровольно вызвался поехать на товарную, и не ради личных интересов, а ради общественных, и погиб при выполнении этого задания.
Боевая и суровая жизнь завода неизбежно вносила свое и в оказание почестей погибшим. Хоронили без музыки, без речей. Идти за гробом даже близкого друга не было времени. Поэтому, когда обрывалась чья-либо жизнь, в цехе, где работал погибший, устраивали минуту молчания.
Смерть Лебедя переживали все. Во всех цехах, на всех участках завода одновременно сняли кепки и склонили головы.
В минуту траура Надежда случайно оказалась рядом с Шафоростом. Он стоял, закрыв глаза, опечаленный, подавленный утратой. И когда минута скорби истекла и все принялись за работу, он все еще стоял, низко склонив голову, словно над гробом.
А вскоре Надежда стала невольным свидетелем острой стычки Шафороста с Морозовым. Она как раз принесла Морозову сведения из того цеха, который возглавлял Шафорост. Сведения были отрадными. Шафоросту удалось весь комплекс демонтажа построить так, что его цех за последнюю неделю отправил наибольшее количество нагруженных эшелонов. И Морозов, когда Шафорост вошел, встретил его искренним доброжелательным поздравлением. За время осады неприязнь между ними постепенно угасла сама по себе: общие заботы снова свели обоих на тропинку былой дружбы. И, поздравляя Шафороста, Морозов, видимо, хотел пожать ему руку в знак окончательного примирения.
Но Шафорост руки не подал. Он будто и не слышал поздравления. Молча подошел к столу и опустился в кресло, насупленный, раздраженный. На лбу нервно дергался давний синеватый шрам, и это свидетельствовало, что прибыл он сюда не с добром.
— Что случилось, Захар? — невольно вырвалось у Морозова.