Шафорост молчал. Только голову опустил еще ниже.
Морозову показалось, что тот все еще находится под впечатлением сообщения о смерти Лебедя, и сочувственно вздохнул:
— Жаль человека. Очень жаль.
Шафорост усмехнулся:
— Спасибо, хоть мертвого пожалел.
— Ты так сказал, — дрогнул голос Морозова, — будто бы я виноват в его смерти.
— А то кто же? — вспыхнул Шафорост. — Кто, как не ты, послал его на товарную? Да как ты смел?! — уже кричал он, пьянея от гнева. И Надежда, как никто другой, понимала причину гнева: горе сестры отозвалось в нем такой болью, что он готов был броситься на Морозова. — Как ты смел больного человека посылать на такое опасное дело?!
Шафорост намекал на то, что Лебедь погиб только из-за болезни ноги, не сумев выскочить из машины во время бомбежки.
Морозов побледнел. Надежда никогда еще не видела его таким взбешенным.
— Довольно! — грохнул он кулаком по столу, утратив присущее ему спокойствие.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в эту минуту не появился Гонтарь, который сделал вид, будто не заметил стычки, и поспешно сообщил, что его просили позвонить в штаб фронта.
Вызов Гонтаря в штаб сразу же прекратил перепалку. В штаб по пустякам не вызывают. Значит, на фронте либо снова возникла какая-то угроза, либо из Комитета Обороны требуют сведения о ходе демонтажа завода. Теперь, когда ВЧ окончательно вышла из строя, связь с центром осуществлялась только через штабную рацию.
Надежде тоже приказали готовиться в путь. Сведения всех цехов сосредоточивались у нее. Она сама их собирала, обрабатывала, многое хранила в памяти, поэтому Гонтарь и Морозов, отправляясь в штаб, брали ее с собой.
— Собирайтесь и садитесь в машину, — велел ей Гонтарь.
Торопясь в прокатный за свежими данными, Надежда столкнулась в траншее с Ходаком. Он бежал зачем-то в другой цех. Смерть Лебедя подействовала на Ходака тяжело, и он остановился возле Надежды совсем растерянный.
— Ты слышала?
— Слышала.
— Даже не верится. А… А как же теперь?
— Что теперь? — переспросила Надежда.
Но тот, не отвечая, перескочил на другое:
— Вот хорошо, что встретил тебя. Уже давно мне надо сказать тебе…
— О чем, Павлик?
Однако Ходак как будто забыл, о чем начал говорить, и его уже охватило беспокойство о другом.
— Ты не видела Сережу? Нет? Где же он? — с тревогой огляделся он, как будто мальчик должен был быть где-то здесь, во дворе. — Если увидишь, загони в подвал. Очень прошу, загони его.
Ходак непривычно суетился, словно не находил себе места, все куда-то порываясь, и, уже далеко отойдя от Надежды, снова попросил:
— Так ты ж не забудь, Надийка, загони!
Надежда смотрела ему вслед и не могла понять его растерянности. Она уже знала, что Ходак принимал участие в работе комиссии, разыскивавшей следы Лебедя; слышала она, что мальчик, не послушав отца, оказался между воронками на опасном участке шоссе, за что отец впервые в жизни до синяков выпорол его, а теперь, видимо, жалеет, что побил так сильно. Но она все же никак не могла постичь такой необычной для этого всегда спокойного человека растерянности. Почему-то невольно вспомнила рассказ дяди о случае еще из прошлой войны с одним солдатом. Этот солдат перед очередной атакой, как будто предчувствуя свою смерть, метался, не находил себе места, вспоминал родных и действительно после боя уже не вернулся.
А через короткое время, когда Надежда выходила из цеха и направлялась к машине, ей преградила дорогу взволнованная, санитарка.
— Скорее, Надежда Михайловна! Скорее!
— Что случилось?
— Вас Ходак зовет.
— Где он?
— В санчасти.
Когда Надежда вбежала в санчасть, Ходак лежал на кровати с широкой повязкой на груди, сквозь которую проступали красные пятна. Осколок мины пробил грудь почти насквозь. Запекшиеся губы в бреду чуть слышно произносили два имени — сына и Лебедя. Помутневшие глаза смотрели в потолок.
На какое-то мгновение они просветлели и улыбнулись Надежде.
— Ты пришла? Хорошо… — И сразу же снова лихорадочно заволновался: — Забери… Скорее забери у него чертежи… Только тебе доверяю…
— О чем ты, Павлик?
Но Ходак уже не ответил. Глаза погасли, веки смежились, рука безжизненно свесилась с кровати.
Надежда припала к телу Павла и разрыдалась.
Послышался торопивший ее сигнал машины. Стараясь подавить рыдания, она выскочила на крыльцо.
— Тетя! Тетя! — вдруг остановил ее детский голос.